Большинство из них было в сущности язычниками, пока Уэсли не добрался до Корнуэлла. Разумеется, официально считалось, что они исповедуют англиканскую религию, но это ничего не значило. Священники к ним не приезжали, и на много миль кругом не было ни одной церкви. Свадьбы обычно откладывались до рождения первенца, а детей крестили когда случалось — даже в семилетнем возрасте. Но проповеди Уэсли произвели по всему побережью необычайное впечатление: они действительно изменили местные нравы. Тридцать лет назад эта область пользовалась очень дурной репутацией, там процветало береговое пиратство. А теперь там сколько угодно по-настоящему благочестивых людей. У них нет молельни, но даже в проливной дождь они сходятся на молитвенные собрания среди скал и распевают уэслианские гимны. Ну, а леди Маунтстюарт терпеть не может сектантов. — Как и Генри. — Да. И она решила искоренять сектантство, а денег у нее, к сожалению, столько, что она не знает, куда их девать. Она воздвигла на равнине безобразнейшую церквушку, и помощник приходского священника через воскресенье приезжает туда из Тренанса.
Разумеется, рыбаки этого не хотят. Поэтому, чтобы заставить их посещать богослужения, она пустила в ход некоторые поблажки и всякого рода принуждение. — Фанни об том знает? — В том-то и дело. Она узнала об этом, когда приехала туда в прошлом месяце, и немедленно написала леди Маунтстюарт, обещая ей «оказать влияние» на арендаторов, очевидно имея в виду свое положение жены их нового лендлорда, которому они не в состоянии платить. — Чтобы втереться к леди Маунтстюарт? — Да. И рыбакам это очень не нравится. А они только-только начали относиться ко мне с доверием. — Уолтер, не позволяй ей губить твою жизнь. Рано или поздно тебе все равно придется ее оставить. Он отвернулся. — Моя жизнь уже погублена, Би. А у нее никого нет, кроме меня. Предположим, я оставлю ее, а она тоже… На его лице появилось прежнее страдальческое выражение. Беатриса молча вышла из комнаты и позвала Глэдис. — Хочешь пойти поиграть с дядей Уолтером? Одной Глэдис удавалось рассеять его черную тоску. Он страстно любил детей, и маленькая крестница, которую он видел раз в год, сильнее всего привязывала его к жизни. Если бы у него были собственные дети, подумала Беатриса, это могло бы спасти его.
Право же, в жестокости судьбы есть некоторая утонченность. Он с радостью отдал бы оба глаза за возможность иметь ребенка — и осужден на бездетность; она содрогалась при одной мысли о материнстве — и у нее четверо детей… которых она не осмеливается любить. О Бобби, Бобби… Нет ничего хуже любимчиков в семье: брат завидует брату, ревность и ненависть отравляют детские души. Если ты не можешь любить всех своих детей одинаково, то не люби ни одного из них и заботься о них всех просто из чувства долга. Пусть никто из детей не догадается, как сжимается ее сердце, когда она глядит на Бобби. Она ответственна за остальных: она произвела их на свет. И конечно нельзя изо дня в день видеть ребенка и не полюбить его. Но если она потеряет Бобби, она умрет. Нет, дети не догадывались, что она относится к ним неодинаково. С их отцом дело обстояло по-другому: достаточно было провести в его обществе неделю, чтобы безошибочно сказать, что Глэдис — его любимица. К счастью, это не приводило ни к каким дурным последствиям. Благодаря своему вдвойне привилегированному положению младшей в семье и единственной девочки Глэдис обладала особыми правами, и все три мальчика, казалось, всегда принимали это как должное, не чувствуя ни малейшей ревности или зависти. Они и сами всячески баловали сестренку и гордились ее умом и красотой так, словно она была породистым щенком. Кроме того, они нередко извлекали пользу из окружавшей ее всеобщей любви. Напроказив, они всегда прибегали к ее помощи, и она заступалась за них перед отцом, или перед кучером, или перед миссис Джонс, или еще перед кем-нибудь, кто на них сердился. С самого начала она стала принцессой этого мирка.
Однако, хотя Глэдис росла в атмосфере всеобщего обожания, это ее совсем не портило. Она была милой, послушной, всегда веселой и весьма рассудительной девочкой. В шесть лет она, как и ее братья, уже знала, что может обвести своего большого, шумного, вспыльчивого отца вокруг любого из своих ловких пальчиков, но что распоряжения матери, которая никогда не повышала голоса, никогда никого не ругала и никому ничем не грозила, надо выполнять беспрекословно.