ГЛАВА IV
Новый учитель оказался мастером на все руки. Он не только превосходно разбирался в изготовлении сыров, в овцах и математике, но и с жадностью глотал любые книги, как французские, так и английские. Беатриса предложила ему пользоваться своей небольшой, но прекрасно подобранной библиотекой, и он часто засиживался за книгой до глубокой ночи. Усталость, непогода — ничто его не пугало, и, в дождь ли, в снег ли, запасшись ломтем хлеба и куском сала, он долгими часами бродил по окрестностям. Время шло, и все чаще его сопровождали оба ученика и целая куча собак. Из этих походов дети и собаки возвращались одинаково перепачканные и одинаково счастливые. Помимо обычных занятий, они непрестанно впитывали множество самых разнообразных познаний.
Сведения о птицах, животных, растениях, умение плести корзины и всякую всячину из веревок, старинные народные предания, рассказанные по-французски, — все это казалось им не уроками, а развлечением.
Однажды Жиль д'Аллейр постучался к Беатрисе.
— Простите, мадам. Я не помешал?
— Нисколько. Входите. Вам нужна какая-нибудь книга?
— Есть у вас д'Аламбер? Я знаю, у вас есть кое-кто из энциклопедистов.
— Все философы в том шкафу, слева. Он окинул взглядом полки.
— Вольтер, Монтескье, Дидро, Гельвеций… Я вижу, у вас тут есть все, от Руссо до Гольбаха. Она улыбнулась.
— Вы ведь знаете, мой брат человек добросовестный. Много лет назад я как-то попросила его прислать мне несколько образцов современной французской мысли, вот он и прислал. Не стану делать вид, будто я все это причла.
— Но кое-что вы прочли, правда?
— Говоря по совести, вряд ли я хоть одну из этих книг прочла с начала до конца. Я пробовала, но… — Она не договорила.
— Они показались вам слишком трудными?
— Не то что трудными, а… право, не знаю, как вам объяснить.
— Скучными?
— Н— Нет. Но они так неубедительны. Утопические планы строить нетрудно; но чем они прекраснее, тем меньше они, по-моему, подходят настоящим живым людям.
Он круто повернулся к ней, глаза его блестели, в голосе звучало нетерпеливое любопытство.
— Откуда вы знаете? Разве кто-нибудь пытался когда-нибудь осуществить эти планы?
Это было так неожиданно, так непохоже на его обычную сдержанность, что Беатриса посмотрела на него с удивлением. Он тотчас снова стал спокойным и почтительным.
— Прошу извинить мою дерзость.
— Нет, скорее это дерзость с моей стороны. Во всяком случае, я вижу, вы со мной не согласны.
— Я вас просто не понял, мадам. Если б вы объяснили вашу мысль…
— Боюсь, что она того не стоит.
— А все же, может быть вы будете так добры… Какой он настойчивый!
— Если это вас так интересует, — сказала она, — я постараюсь объясниться. Но присядьте же. Он молча повиновался.
— Видите ли, — медленно начала Беатриса, — эти планы духовного возрождения человечества представляются мне всего-навсего красивыми фантазиями. Вероятно, почти все мы хотели бы, чтобы мир был устроен не так несправедливо, но что бы мы делали, если бы он и стал лучше? Наши отвратительные законы и обычаи — лишь отражение нашей собственной сути. Мы от рождения жадны и жестоки. В глубине души мы вовсе не желаем ни справедливости, ни красоты, они мешают нам дышать. Пусти нас в рай — и мы не успокоимся, пока не обратим его в пустыню.
— У вас есть Артур и Глэдис, и вы можете так думать! Недоверие, прозвучавшее в его голосе, отрезвило Беатрису. Она думала вслух, что может быть глупее! Слегка смущенная, она укрылась за маской шутливого цинизма.
— Ну, дети другое дело. Сейчас, признаюсь, они прелестны. Но ведь и тигрята прелестны, пока у них не выросли клыки. А человек — мерзкое животное.
Подняв глаза, она увидела, что он серьезно и пристально смотрит на нее.
— Мне кажется, мадам, что в глубине души вы не думаете о людях так плохо.
Она чуть не подскочила. Словно голос леди Монктон раздался из могилы:
«Кого это вы хотите обмануть? Своего ангела-хранителя?»
— Нет, — сказала она наконец. — Пожалуй, не думаю… не совсем так… больше не думаю. Но раньше я думала именно так, — прибавила она. — Поэтому, наверно, я и не любила ваших философов и их утопий. Придется как-нибудь снова вернуться к ним.
В следующие три с половиной года Беатриса и Уолтер почти не виделись.
Писал он часто, но в письмах был сдержан и почти не упоминал о Фанни, разве что в ответ на прямой вопрос, да и тогда порой отвечал коротко «все без перемен», или: «ничего нового». Пробовали одно лечение за другим, но все безуспешно, и чтобы оплатить связанные с этим непомерные расходы, Уолтер старался пополнить свои скромные средства, берясь за любую, самую неблагодарную работу.