В этот вечер он многое услышал от Марии Аркадьевны и Сенькиной из десятой квартиры — двоих из тех, кто в цвете молодости, сожженной войной, пережил здесь блокаду — санитаркой, телефонисткой, зенитчицей, токарем, или в первое послевоенное время, полное тягот и надежд, приехал из разных краев работать и искать свою долю в прославленном и прекрасном городе, обедневшем людьми.
И он узнал в этот вечер, что родители Жихаревой умерли в блокаду, муж и брат погибли на фронте, а трехлетнего сына эвакуировали через ладожскую Дорогу жизни на Большую землю, но колонну бомбили, и их машина ушла под лед… Помнили время, когда молодая Фрося была веселой и заводной, не найти никого приветливее, — а после войны это был уже совершенно другой человек, замкнутый и скорый на злость. А как вышла на пенсию — тут просто спасу от нее не стало. Ее жалели — но для жалости требуется дистанция, потому что когда человек ежечасно отравляет тебе жизнь, жалость как-то иссякает и уступает место злости, в чем проявляется, видимо, инстинкт самосохранения.
Звягин вернулся в полночь задумчив, налил ледяного молока в высокий желтый стакан, кинул туда соломинку и застучал пальцами «Турецкий марш»: ловил смутную мысль, принимал решение.
— Ведь она нам просто-напросто смертельно завидует, что у нас все в порядке, — проговорил он. — Больно ей…
— А что делать? — безнадежно спросила жена.
— Чтоб не завидовала… — был неопределенный ответ.
— Ты предлагаешь мне овдоветь? — съязвила она.
Ночной разговор в спальне был долог. Подытожил его Звягин философской фразой:
— У нас есть только один способ стать счастливыми — сделать счастливым другого человека.
После чего выключил торшер и мгновенно заснул.
Сутки на «скорой» выдались удивительно спокойные, все больше гоняли чаи на подстанции. Посмеиваясь, Звягин обсуждал с Джахадзе, как искать пропавшего человека. «Обратиться в милицию». — «Милиция ответит, что такого нигде нет…»
Наутро после дежурства он входил в высокие створчатые двери Музея истории Ленинграда.
Завотделом истории блокады, огненноглазый бородач, пригласил его в крохотный кабинетик и уловил суть дела сразу:
— Мы вам помочь ничем не сможем. Вот телефоны городского архива, фамилия завсектором блокады — Криница, сейчас я ей позвоню, что вы от нас.
Он обнадежил Звягина: случаи, когда считавшиеся погибшими люди обнаруживаются через десятки лет после войны, бывают много чаще, чем обычно думают: «Ведь десятки миллионов судеб перепутались!..» Взглянул на часы и побежал в экспозицию.
В проходной архива пропуск на Звягина уже лежал. Звягин настроился встретить дребезжащих старушек вроде «веселого архивариуса» из передачи «С добрым утром», но в комнате без окон, оклеенной рекламами, девочки после университета пили кофе и обсуждали фильмы Алексея Германа. Девочки стали строить глазки.
— Если вы точно знаете даже число отправки через Ладогу, это будет несложно, — улыбнулась Криница, крупная яркая блондинка.
Ему дали заполнить бланк и велели зайти завтра.
Жена, заразившись идеей поиска, весь вечер выспрашивала подробности и выдвигала варианты, типа привлечения юных следопытов.
— Хватит и того, что я на старости лет устроился в следопыты, — скептически сказал Звягин.
Конец ниточки нашелся.
Криница положила перед ним толстую серую папку:
— Вот — эвакуация детей школьного возраста в марте сорок второго года.
— Впервые в жизни радуюсь бумажной бюрократии и всяким справкам, — признался Звягин. — Во всем есть хорошая сторона, м-да.
На заложенной странице 317-Б была строчка среди прочих:
«Жихарев Петр Степан., 1938 г.р., 12 марта 1942 г.»
Криница перелистнула несколько страниц назад:
— Направление транспорта — Войбокало на Вологду.
Из документов эвакуационного бюро явствовало, что триста пятьдесят пять детей в сопровождении одиннадцати воспитательниц отправлены через Ладогу в эти сутки. Чем и исчерпывались данные.
— Надо запрашивать Вологду, — сказала Криница.
— В Вологду такой не прибывал… — ответил Звягин.
Принялись строить версии. Могли утопить машину на Ладоге, да. Могли обстрелять. Могли бомбить поезд уже восточнее. Мог в эвакуации уже умереть от элементарной дистрофии, — но тогда была бы запись на месте, легко выяснить. Это — худшие варианты.
А мог ведь и остаться в живых. В сутолоке тех страшных военных дней мог отбиться от своей группы, потеряться на станции, могли перепутать вещи и одежду в санпропускнике, мог список погибнуть, вместе с воспитательницей или старшей сопровождающей, мог быть ранен или контужен и забыть по малолетству свои имя и фамилию, да мало ли что могло быть… Все могло быть.