Помучив Епишко до сумерек (дабы увеличились размеры подвига), он тихонько аукнул, направляя звук ладонью в другую сторону. Выкинул веточки с халата, расстегнулся и взъерошился, изображая утомление.
— Ффу-ух, — шумно выдохнул он, выламываясь из кустов навстречу ликующему Епишко. — Ты где был-то? Я уж тут и сам почти заблудился… В какой стороне дорога-то у нас, представляешь?
Он хотел еще подвихнуть ногу: пусть бы спаситель попотел, но это бы могло уже показаться подозрительным. Поднимая подопечного до своего уровня, нельзя впадать в ошибку и спускаться самому до его уровня; а если и можно, то незаметно, так, чтоб авторитет в его глазах не мог упасть, подумал Звягин.
— А чего кровь на щеке?
— Где? А… Сучком поцарапал. Хорошо, что не в глаз, — весело ответил Епишко. Его триумф не могло омрачить ничто.
На подходивший автобус он смотрел так, словно сам этот автобус сделал и доставил сюда. Кругом была жизнь, та самая, которая борьба, и он в этой жизни был хозяин.
Теперь раз в неделю они со Звягиным играли в шахматишки, болтали; Звягин давал ему новые гантельные комплексы и списки литературы (доверенные жене). В Епишко почуялась какая-то новая задумчивость — не меланхоличная, как встарь, а с неким прикидывающим, конкретным выражением. Звягин расшифровал это выражение как мысли о будущем.
— Блокнот, — он протянул руку.
Епишко достал свой «организационный» блокнот, исписанный почти до конца, покраснел, поколебался (его уже давно не контролировали). Демонстративно не замечая его смущения, Звягин перелистал последние записи.
— Смеяться не надо, — тихо попросил Епишко.
— А над чем, — спокойно сказал Звягин. — Извини, что посмотрел. Мы же друзья.
Епишко отважился взглянуть ему в глаза:
— У вас легкая рука.
— Я знаю. На самом деле — у тебя тоже. Просто тебе долго не везло. Это ведь и вправду бывает. Я только помог тебе переломить невезение. А дальше ты и сам можешь.
«Обширная программа… Расчет верен: он настолько отстал от сверстников — и работа, и семья, и жилье, и образование — ничего нет, но еще не поздно; ему есть чего добиваться — есть стимул. А там он будет уже в колее — и никуда не денется…»
И сеялся снег за синим окном, когда по ноябрьскому, первому, праздничному морозцу ввалился Епишко без предупреждения в гости.
— Я не девица, — мрачно сказал Звягин букету роз.
— Жене… хозяйке-то можно?
— Откуда узнал, что она именно розы любит? — смягчился Звягин.
Епишко радостно откашлялся:
— Хочу лично посоветоваться, Леонид Борисович…
Ему подвалила грандиозная удача — предложили работу по специальности. Перед театром столкнулся со старым приятелем, заговорили о жизни, — и всплыла должность техника в их проектном институте. Образование неоконченное высшее у него есть, перед начальством и в отделе кадров приятель обещал все уладить. Видимо, потребуется заочно кончать институт. Зарплата для начала не шибко большая, но — главное зацепиться.
— Нет чтоб самому работу искать, — ждешь, пока она сама тебя найдет! Везенье везеньем — но вези себя и сам!
— Да я уж начал подыскивать, — оправдывался Епишко. — Я ж понимаю — не всю жизнь в пожарных…
— Оденешься как следует, — советовал Звягин. — Спросят о причинах театральной твоей одиссеи — туманно намекай на трагическую любовь, люди склонны такому сочувствовать. Соври, что в студенческом научном обществе занимался некогда именно той темой, на которую сейчас тебя посадят. Цветочки-конфеточки сунь в портфель для дам из отдела кадров…
За спиной Епишко вырастали крылья, и он пробовал их на прочность.
— Шахматишки?
Епишко выиграл и удалился победно, благословленный.
— Зачем ты ему проиграл? — уязвленно спросила дочь.
— Пусть будет уверенней в себе, — отмахнулся Звягин.
— Что ж ты тогда его для большей уверенности в себе в кооператоры не пристроил? Хоть деньги бы получал, а что там в этом институте…
— Ставлю тебе диагноз: ранний американизм. К волчьей борьбе на свободном рынке парень еще не готов: сожрут, обманут, подставят. Пусть пока походит в загородочке на полтораста рублей.
— Находил его однокашников, звонил по квартирам, уламывал в институте, а он и знать ничего не будет…
— А зачем?
— Хоть бы спасибо сказал… Обидно.
— Кто я? — требовательно спросил Звягин.
— Кто ты… Мой папа.
— Кто я? — повторил он.
— Врач, — продолжила она перечисление его ролей в жизни.
— О! — Звягин сунул руки в карманы и с фатовским видом плюхнулся на диван, откинувшись и закинув ногу на ногу. — Стоит ли вкалывать, — он сощурился, — спасая человеков, падающих, разбивающихся и тому подобное, чтобы они были несчастными неудачниками? А потом, — он засвистел начальные такты «Турецкого марша», — много ли ты знаешь людей, умеющих делать невозможное? Заметь: без всяких чудес — и не зная осечек. А?