2
Парашюты рванули и приняли вес, земля покачнулась едва.
Брно, ребята, в августе 68 года брала Витебская воздушно-десантная дивизия. И заняла она город — в лучших традициях. Лихо, молниеносно, по расписанному.
Хорошая дивизия, отборная. Элитные части.
Еще в 56 ее бросали на Будапешт. Бросали в буквальном смысле — десантировали с воздуха. Взять городские узлы и держаться до подхода танков.
Нашу роту тогда выбросили на вокзал. Два десантных взвода по тридцать, шестьдесят человек десантников в роте.
Ну, половину перебили еще в воздухе, пока спускались на парашютах. Секли снизу из автоматов. Видишь — летит в двадцати метрах от тебя, мы плотно десантировались, фактически точечный объект, наша задача была — захватить и держать здание вокзала.
Вот летит он в двадцати метрах от тебя, переговаривались в воздухе, звуки все снизу слышны — что ты, — и вдруг дернулся, и обвис мешком в подвеске, голова на грудь упала. Опустился — упал мешком, и лежит. Готов, убит.
И такое зло, такая злоба берет, когда видишь, как рядом твоих ребят убивают — прямо звереешь. Уже даже не боишься, все равно деваться некуда, страх забыл, чувство одно — ну держись, суки!!! пиздец вам пришел!!!
Опускаешься только, еще даже ногами не коснулся — и сразу: рожок веером от живота. Тут уже не смотришь, кто там тебе подворачивается — просто в стороны очищаешь сектором пространство. Только своих не задеть.
Погасили купола, отстегнулись — и в вокзал. Очередь в потолок, ложись, на хуй!! Все вон!! Бегом!!!
Осталось нас живых-боеспособных, когда приземлились, человек тридцать. А вокзал огромный!
Заняли оборону у окон. На все четыре стороны. Двери скамьями и киосками забаррикадировали. А вокзал выходит на площадь. С нее улицы расходятся. Чего-то кричат там, бегают. И — длинными очередями, у каждого полмешка патронов, вымели площадь. Тут уж не смотришь, кто там. Рядом свои убитые ребята лежат.
И вот трое суток мы держали этот вокзал. Стреляли — по силуэтам. Кто мелькнет там в улице — очередь. Сначала они пытались там дергаться, потом бросили. Один с автоматом с чердака, из слухового окна высунулся — так мы им этот чердак со всем фасадом размолотили в решето.
Рации ни фига нет, понял, одного радиста в воздухе убило, у второго она не работает, побилась. Где наши, что делать — ничего не известно. Телефоны тоже не работают. Наши, видно, заняли телефонную станцию и отрубили. Электричества тоже нет. Ночью спим в две смены, ракеты пускаем. Ракет мало.
Забаррикадировались, ночью, когда темно — бьем на шорох.
И воды нет, вот что хуево. Водопровод тоже не работает. Пить охота дико. В буфете там было какое-то пиво, лимонад, его в первый день все выпили.
А в городе стрельба, но не очень. И никаких наших не видно.
Ну чё. Жить захочешь — все сделаешь. Дело, вообще, пахнет керосином. Помереть готов, но об этом не думаешь, потому что это тут само собой разумеется. Один там, правда, пытался на второй день из-за угла к нам с белым флагом вылезти: сдавайтесь, мол, вам ничего не будет, вы не виноваты. Раз-змолотили на xyй суку вместе с флагом. Будем мы ему сдаваться.
Ну соображаем: чё? последний патрон себе, что ли? Как-то не верится. Потому что, ребята там говорили, мадьяры такое с нашими делали, кого живым захватывали, что, знаешь, лучше десять раз самому застрелиться.
Ну чё. Сухпаек в глотку не лезет, пить нечего, перевязочные пакеты все на раненых извели. Да все, в общем, ранены: кого щепкой или кирпичной крошкой по роже задело, кто ушибся там, вывихнулся, кого в воздухе зацепило. Грязные, падла. И воды нет.
И патроны кончаются. Стали думать: ну что, отходить ночью, что ли: без патронов все равно сидеть без толку, зайдут и перебьют спокойно, сколько нас тут есть-то. А куда идти-то? никто не знает. Выйдешь — и нарвешься. Офицерам здесь чего командовать, все вместе сидим.
Вот на третий день подошли наши танки. Увидели мы их — блядь, заплакали. Вот веришь ли, хер его знает, вроде теперь уже и отлично все, а плачешь, буквально. Такое нервное напряжение, что ты, конечно.
Ну чё. Привезли в солярной бочке воды, дали они нам всем попить первым делом; а потом нас всех — в бэтээры — и на аэродром. Раненых — в госпиталь.
И ни хуя мне даже медали не дали. Ни отпуска домой, ни хуя. Нескольким ребятам дали «За отвагу», летёхе — Красную Звездочку, а большинству — ни хуя. Благодарность в приказе. Всему строю. И подписку о неразглашении.
…Это все нам рассказывал наш сундук-сержант, каптерщик полковой. Четырнадцать лет в армии. Мужику за тридцать, уже лысеет, брюшко такое отрастил, а здоровый — что ты. Две двухпудовки берет ручками вниз — и двадцать раз жмет.