— Боюсь не боюсь, а что делать, — отозвался муж.
Никому в голову не приходило, что три часа ночи и что пора спать.
— Говорят: несчастья, страдания, — сказал Пьер. — Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я тебе говорю, — сказал он, обращаясь к Наташе.
— Да, да, — сказала она, отвечая на совсем другое, — и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала.
Пьер внимательно посмотрел на нее.
— Да, и больше ничего, — подтвердила Наташа.
Жизнь любого человека — роман, в этом — жила-была девочка, ее любили, и как она надеялась на жизнь, взрослела, и вот познакомилась с курсантом, и влюбилась, и они ссорились и вновь сходились, и ревновали, и строили планы на будущее, и поженились, свадебное платье, и поехала за ним на Дальний Восток, гарнизоны, ожидания, неустроенность, беременность, сплетни и скука, служебные дрязги, отпуска на Запад, родители стареют, подарки и выпендреж перед подругами, морщины и грузнеет красивая фигура, а сын растет и идет в школу, уже помнишь себя в этом возрасте и с ужасом не веришь своему пониманию, что пошел второй круг — твои дети стали людьми, а ты старой, как твоя мама при тебе-школьнице, у мужа появляется седина, у вас тускнеет интерес к жизни, и уже что-то болит по ночам, и спишь, наконец, в ночной рубашке, которая раньше при муже была непонятно зачем нужна, а сын… сын, твой, пристрастился к наркотикам, а муж пропадает на службе все позднее и чаще, а считать приходится каждую копейку… и давний отпуск в Сочи, и как он ей, еще студентке, дико смущаясь, подарил белье, и она хохотала его смущению, покупка стирального порошка, визиты к стоматологу и гинекологу, уборка квартиры, пронзительная жалость к старению другого, и неужели это тот твой праздник всегда с тобой, который всегда помнится. И когда командир всходит на борт — это входит весь его мир, и такой мир у каждого, эти миры ловко и сложно складываются, как ажурные головоломки из миражей, романы их жизней ветвятся во все стороны пространства и времени, и лишь в пределах объема крейсера все они соединяются, как тысяча прозрачных теней дают в сложении четкий черный силуэт.
— Ты знала, за кого выходила. Я морской офицер. Есть все-таки присяга, долг.
— Пьер, — шепотом позвала Наташа. — А нельзя заложить этот корабль в банке и уехать куда-нибудь далеко-далеко?..
— Что?
— Что, все так делают. Ничего, ничего. — Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. — Спокойной ночи, пора спать.
— Есть честь, — растерянно сказал Ольховский.
— Почему для всех нет, а для тебя есть?
— Отчего же только для меня. Сорок человек в команде. Зеленые пацаны причем в основном.
— Неужели ты в самом деле думаешь что-то изменить?
— Еще как! Еще как!.. Представь — если бы мы в октябре семнадцатого вложили сотню снарядов в Смольный? Вся история пошла бы иначе! Так что нечего кивать на объективные законы. Я и есть объективный закон.
21
Некоторый мандраж на борту присутствовал. Без повода замечали друг другу, что все нормально, а будет еще нормальнее.
Колчак вернулся из командировки: на «Волго-Балте» доехал пассажиром до Москвы, проводя рекогносцировку маршрута. «Пройдем», — удостоверил он.
Облеченный доверием Шурка, томясь жаждой чего-нибудь такого, внес от лица совета предложение: провести как бы небольшой митинг у памятника декабристам, ну, типа вроде клятвы, что ли. Услышав, Колчак сделал публичное заявление:
— Кого я со школы ненавидел — так это декабристов. Боевые офицеры! — точили лясы и бездарно дали перебить сотни доверившихся им людей. Ax — пятерых повесили… Мало!!! Всех офицеров надо было перевешать — за неумение и нежелание командовать, что привело к катастрофе, за неуправление войсками в бою, за обман своих солдат: вот в чем преступление! Хоть бы раз помянули тех, кого в картечь разметелили на Сенатской, кто вмерзшим в лед уплыл в залив: нет, нам жалко только господ аристократов, а солдаты — хрен с ними, серая скотинка, им помирать по званию положено. Один ротный залп по экипажу царя — и вся история России пошла бы иначе! Все, что требуется для наведения шороха — решимость, организованность и крепкие нервы. Власть лежит и ждет, кто ее возьмет! А тут: бал-бал-бал бал-бал-бал!
— Их там счастье, что мы пока еще здесь, — резюмировал Мознаим.
22