– Кто из вас главный? – шутливо спросил цирюльник. – Похоже, в Умуофии каждый бедняк носит на щиколотке знак титула. Он хоть десять каури стóит?
Шестеро умуофийцев ничего не ели весь тот день и следующий. Им даже пить не давали и не позволяли выйти по нужде. А ночью пришли приставы и стали издеваться над ними, стукая их головами друг о друга.
Даже когда мужчины оставались одни, они были не в состоянии перемолвиться ни словом. Только на третий день, когда не осталось сил терпеть голод и издевательства, они стали подумывать о том, чтобы сдаться.
– Надо было убить белого человека, но вы меня не послушались, – прорычал Оконкво.
– И мы бы уже сидели в Умуру, ожидая повешения, – огрызнулся кто-то.
– Кто это тут хочет убить белого человека? – ворвавшись в камеру, рявкнул пристав. Никто ему не ответил. – Мало вам того, что вы натворили, так вам нужно еще убить белого человека?!
У пристава была тяжелая дубинка, и он несколько раз огрел каждого по голове и спине. Оконкво захлебывался от ненависти.
Как только шестерку старейшин заперли в камере караульного помещения, несколько судебных приставов отправились в Умуофию сообщить ее жителям, что их старейшин не отпустят до тех пор, пока они не заплатят штраф в двести пятьдесят мешков каури.
– Если вы сейчас же не заплатите, – сказал их главный, – мы отвезем их в Умуру, где они предстанут перед большим белым человеком, а потом повесим.
Эта новость быстро разнеслась по деревням, прирастая по ходу дела всякими измышлениями. Кто-то утверждал, что старейшин уже отвезли в Умуру и повешение назначено на следующий день. Кто-то – что и их семьи тоже повесят. Кто-то – что уже выслали солдат, которые перестреляют умуофийцев так же, как они перестреляли абамцев.
Стояла полная луна, но в ту ночь не было слышно на улице детских голосов. Деревенская ило, где они всегда собирались, чтобы устраивать игры под луной, пустовала. Женщины Игуэдо не собрались в своем тайном убежище, чтобы разучить новый танец, который они потом обычно демонстрировали всей деревне. Молодые люди, которые в полнолуние всегда устраивали шумные гуляния, в ту ночь сидели по домам. Мужских голосов не было слышно на деревенских дорожках: никто из мужчин не отправился в гости или к любовнице. Умуофия напоминала насторожившееся животное с навостренными ушами, принюхивающееся к неподвижному безмолвию чреватого зловещими предзнаменованиями воздуха и не знающего, куда бежать в случае необходимости.
Тишину нарушил деревенский глашатай, бивший в свой звучный огене. Он созывал всех мужчин Умуофии от возрастной группы акаканма и старше собраться утром, после первой еды, на базарной площади. Он обошел всю деревню вдоль и поперек, не пропустив ни одной из главных дорожек.
Усадьба Оконкво выглядела заброшенной, словно ее затопило холодной водой. Все члены его семьи были дома, но разговаривали друг с другом шепотом. Эзинма прервала обязательное двадцативосьмидневное пребывание в семье будущего мужа и вернулась домой, как только услышала, что ее отец в тюрьме и ожидает повешения. Сразу же по возвращении она отправилась к Обиерике и спросила, что мужчины Умуофии собираются с этим делать. Но Обиерики с утра не было дома. Его жёны думали, что он отправился на тайную встречу. Эзинма осталась довольна: значит, что-то делается.
Наутро после призыва глашатая мужчины Умуофии собрались на базарной площади и решили немедля собрать двести пятьдесят мешков каури, чтобы умилостивить белого человека. Они не знали, что пятьдесят мешков пойдут судебным приставам, самовольно увеличившим сумму штрафа.
Глава двадцать четвертая
Как только штраф был заплачен, Оконкво и его товарищей отпустили. Окружной уполномоченный снова произнес перед ними речь о великой королеве, мире и справедливом правлении. Но они его не слушали. Просто сидели, молча уставившись на него и переводчика. В конце им вернули их мешки, мачете в ножнах и разрешили идти домой. Они встали и покинули судебное здание. Ни в тот момент, ни по дороге домой они не разговаривали ни со встречными, ни между собой.
Здание суда, как и церковь, было построено в стороне от деревни. Соединявшая их тропа была всегда многолюдна, потому что вела еще и к реке, протекавшей позади суда. Дорожка была песчаной и ничем не затененной. В сухой сезон они все были такими. Но когда начинались дожди, кусты по обеим сторонам дорожек бурно разрастались и скрывали их. Сейчас стоял сухой сезон.