Вдруг с неба, точнее оттуда, где должно было быть небо блеснул луч солнца и осветил яму. Яна взглянула и отшатнулась в ужасе. Стены и пол этой дыры были покрыты нечистотами, от которых неслось зловоние, а на земле сидел старик, одетый в лохмотья, с всклокочеными волосами и язвами на руках, ногах, лице - на всем теле. Он сидел, тупо уставившись в одну точку и, казалось, никого не замечал. Вдруг старик поднял голову и посмотрел на Яну: смотрел долго, казалось, он силится что-то вспомнить и не может. Потом лицо его озарилось улыбкой, и Яна услышала глухой скрипучий голос:
-- Наконец-то! Это ты... Как долго я ждал тебя, Яночка, дорогая!
-- Кто Вы? - в недоумении, зачем этот старик ждал ее, и откуда он знает ее имя, хотела спросить Яна.
-- Я - твой прапрадедушка, - ответил, предупреждая вопрос, старик. - Я тебя ждал, потому что мне было открыто, что один из моих потомков придет и облегчит мою участь, приняв Православие. О, как я страдаю! Черви едят меня заживо, язвы покрыли все мое тело, а я все еще живу! Но страшнее всего мысли; о, это горькое позднее раскаяние в содеянном! Умоляю, внученька, помолись обо мне, облегчи мои страдания! Огонь, огонь внутренни, нестерпимый сжигает меня! - и старик, вцепившись в волосы, начал кататься по земле.
Яна, опустившись на колени, начала молиться. Она просила Бога и Пресвятую Богородицу облегчить страдания своего прапрадедушки. Девочка понимала, что он наказан так сурово за свою жизнь, прожитую во грехе, но ей было жалко старика не только потому, что тот был ее родственником: Яна сравнивала его положение с тем, в котором в ближайшем будущем, может быть даже завтра, она окажется, положение жены и рабы капризного турка; и девочке так не захотелось, чтобы кто-нибудь еще оказался в подобном положении, что она вложила в свою молитву всю любовь и сострадание горячего, нежного девичьего сердца.
Через некоторое время старик поднялся с земли и уже спокойным голосом сказал:
-- А теперь, Яна, я должен рассказать тебе, за что я так наказан. Садись.
Тут перед Яной, как по волшебству, появилось кресло. Когда девочка села, старик продолжал:
-- Я родился еще задолго до революции. Мои родители были верующими людьми, ходили в церковь, соблюдали все посты. Они и меня было воспитали в религиозном духе, я даже поступил в семинарию, проучился там два года, а потом, подружившись с революционерами, бросил учиться и порвал всякую связь с религией. Особо в революционной деятельности не участвовал, но Гражданская война застала меня уже готовым к бою. Я с первого и до последнего ее дня служил в Красной Армии, был дважды ранен, но остался жив. Как мы тогда издевались над верующими и особенно над священниками! Как мне стыдно, больно, горько вспоминать теперь, что мы пытали священников, людей, которые нам ничего плохого не сделали. Одного батюшку, отца Леонида Сребренникова, мы убили на Рождество в 1919 году. Он был выведен на реку в жестокий мороз, где мы раздели его и поставили на лед, который под его ногами растаял. Говорят, что след его ног был виден потом еще несколько дней. Мы сделали прорубь и со словами: "Ну, водолаз, ты крестил, и мы тебя будем крестить," - нанесли отцу Леониду несколько ударов кинжалом и опустили его в прорубь.
Да, мы были не людьми тогда, даже хуже зверей вели себя.
Потом, после гражданской войны, я пошел на службу в ЦК КПСС*. Кем я там был, ты потом узнаешь, сейчас я не имею права об этом говорить. Я очень много людей за сою жизнь убил, очень много. Убивал законно, но все они были невиновны.
Конец моей жизни был ужасен. Я тяжело заболел - у меня возникла раковая опухоль, которая очень быстро выросла до огромных размеров. Тогда анестезия была не на таком уровне, как сейчас, и незадолго до смерти я кричал от боли так, что было слышно на улице. Просил, умолял, требовал, чтобы меня убили, но эвтаназия, слава Богу, в СССР была запрещена.
-- Ужасно, - прошептала Яна, слушавшая весь этот рассказ, широко распахнув глаза.
-- Да, ужасно, как казалось мне тогда; я еще не знал, что такое Вечные мучения. Молись за меня и за всех умерших, дитя, молись непрестанно; молитва - вот спасение всех грешников, только она может облегчить наши страдания или избавить от них совсем. Молись!
Тут все вокруг Яны побледнело, начало расплываться, и девочка проснулась. Она лежала в своей комнате, одетая в дорожное платье. в комнату струился красноватый полумрак южной ночи. Когда девочка подошла к окну, она заметила, что небо уже посерело. Ночь близилась к концу. Все неотвратимей и неотвратимей приближался новый день, последний день свободы Яны и, может быть, даже жизни - девочка решила умереть, но не отдаваться противному ей человеку без православного венчания; тем более, что сын мэра - мусульманин. Яна встала на колени и стала горячо молиться Создателю ,чтобы Он избавил ее от поругания.