Он обратил на ее смех не больше внимания, чем на шум дождевой воды, льющейся с крыши по водостоку.
– Туда, – сказал он, приведя Соню в дом, и бесцеремонно подтолкнул ее к лестнице, ведущей в мансарду. – За женскую одежду сойдет только банный халат. Но он чистый и теплый, главное. Переодевайтесь.
Лестница была крутая, ступеньки скрипели, как скрипел весь этот старый и простой дом. Соня вскарабкалась наверх и оказалась на крошечном пятачке, по обе стороны которого были две приоткрытые двери.
– Вам направо, – сказал снизу Герман Александрович. – Халат в шкафу.
Комната, в которую попала Соня, была, наверное, предназначена для гостей. Во всяком случае, никаких следов постоянного жительства в ней заметно не было. Широкая металлическая кровать с шишечками застелена гладким тканым покрывалом. Льняные занавески задернуты. Вещи не разбросаны, да и нет никаких вещей, которые можно было бы разбросать.
Единственный шкаф представлял собой просто отгороженный угол комнаты под скошенным мансардным потолком. Он был такой же дощатый, золотистый, как и все в этом доме. Открыв его, Соня увидела полки со стопками полотенец и простыней. На одной полке лежал банный халат. Он был без пуговиц, с широким поясом и не застегивался, а запахивался. Запахнувшись в этот тяжелый и мягкий, почти ветхий халат, Соня почувствовала не только тепло, но и такое облегчение, словно не промокла под летним ливнем, а вырвалась из жутких ледяных торосов. Хотя воспоминание о синих губах на сером лице Полетаевой в самом деле было ведь жутким.
Она вышла из комнаты и, прежде чем спуститься вниз, заглянула во вторую, немного приоткрытую дверь.
Здесь, наоборот, царил совершенный беспорядок. Совершенный в прямом смысле слова: в том, как лежали на полу книги, открытые и закрытые, и стояли плетеные ящики с кипами бумаг, и почему-то во множестве были разбросаны карандаши, – во всем этом чувствовалось такое совершенство, что Соня остановилась в изумлении. Ей ужасно захотелось войти в эту комнату – судя по огромному деревянному столу, стоящему у окна, это был кабинет, – но она услышала, как внизу звякают тарелки. Наверное, хозяин дома собирался ее кормить. Соня поспешно сбежала по лестнице вниз.
Стол в гостиной в самом деле был накрыт. То есть не накрыт даже – скатерти на нем не появилось. Но появилась дощечка с нарезанным хлебом, и глиняная масленка, и еще одна дощечка с сыром, и варенье, и большие, как бульонницы, чашки.
– Герман Александрович, я совсем не голодная, – сказала Соня. – Платье высохнет, и я пойду. Где можно повесить?
– Вот здесь. – Он кивнул на включенный обогреватель. – Вешайте прямо на него. И садитесь за стол.
Соня уже заметила, что он каким-то необычным образом относится ко всему, что можно считать пустым выражением вежливости: не замерзла, не испугалась, не голодная… Он всему этому никак не возражал, просто пропускал мимо ушей.
И Соня не стала с ним спорить. В конце концов, не идти же до усадьбы в банном халате. Значит, придется ждать, пока высохнет сарафан. Значит… Значит, она будет сидеть с Германом Александровичем у стола и разговаривать.
От этой мысли Соне стало так хорошо, как будто она еще раз сбросила с себя мокрую холодную одежду.
И, подумав так, она тут же вспомнила, как сидела голая на песке у озера и смотрела на него снизу вверх зареванными глазами. Ей сразу стало то ли стыдно, то ли смешно, то ли как-то еще – она не поняла.
– Вам, наверное, выпить надо, Соня? – спросил он.
В его голосе не прозвучало уверенности. У него вообще был особенный голос – неожиданно низкий, глубокий, с широким интонационным диапазоном; общаясь с актерами, Соня уже знала, что это такое. Впрочем, в отличие от актерских, интонации Германа Александровича были предельно естественны.
– Необязательно, – улыбнулась она. – Мне и халата достаточно.
– Хорошо. – Он тоже улыбнулся. – А то у меня ни вина, ни водки, даже пива нет.
Он словно бы оправдывался за то, что в доме нет самого необходимого.
– Пивом все равно не согреешься.
– Да? Возможно. Пейте чай, Соня.
Пива у него не было, но чай был необыкновенный. Соня поняла это, даже не попробовав, сразу, как только наполнилась чашка и ее лицо окутал терпкий пар.
Герман Александрович молчал. Соня тоже не знала, что говорить. Но в их общем молчании была не неловкость, а что-то другое.
Дождь утих, как будто устал шуметь. За окном стояла такая же тишина, ничем не нарушимая, как в доме.
– Спасибо, Герман Александрович, – наконец проговорила Соня.
– За что?
Он искренне удивился.
– Я испугалась, – смущенно объяснила она. – Я была уверена, что Ольга умирает, и вела себя дура дурой.
– Но это же естественно.
Он пожал плечами.
– Что естественно? Дура дурой?
Соня еле сдержала смех.
– Любой человек испугался бы.
– Но вы же не испугались.
«А он и не любой», – подумала она вдруг.
– У меня мать в кардиологической реанимации работала, – сказал Герман Александрович. – И я к ней на работу приходил после школы. Так что этого безобразия еще в детстве навидался.
– Какого безобразия? – не поняла Соня.
– Смерти.
– И что, ребенка в реанимацию пускали? И мама ваша… ничего?
– Ну, это же не военный завод – пускали. А мама слишком была работой занята, чтобы думать о моем самочувствии. Самочувствие больных ее больше волновало. И правильно.
– Не знаю, – покрутила головой Соня. – Я не хотела бы, чтобы мой ребенок видел смерть.
«Мой ребенок»!.. Никогда в жизни Соня не думала об этом. Она даже о том, чтобы когда-нибудь вообще его родить, и то не думала, а уж тем более о его душевном самочувствии. И вдруг заговорила об этом с едва знакомым человеком, и заговорила просто и ясно, как о само собой разумеющемся. Наверное, сам облик Германа Александровича располагал к ясности слов; других объяснений Соня не находила.
Он коротко улыбнулся. Конечно, Соня со своими рассуждениями выглядела в его глазах наивным ребенком.
– Наверное, вы правы, – сказал он. – Но тогда ведь мамы были другие, это надо учитывать. Она всю войну прошла в медсанбате.
– Извините… – ругая себя за глупость, пробормотала Соня.
– Пейте чай, – напомнил Герман Александрович. – Еды нет, но хлеба хотя бы поешьте. Если с маслом и вареньем, то ничего. Я в детстве любил.
В детстве! Ну конечно, он относится к ней как к несмышленому дитяти. Это не обидело Соню, но почему-то расстроило. Хотя не все ли равно ей должно быть, как относится к ней Герман Александрович?
Он смотрел, как она намазывает маслом хлеб, и почему-то улыбался. Соня почувствовала его улыбку раньше, чем подняла на него глаза.
– Что? – спросила она.
– Нет, ничего. – Кажется, он смутился. – Просто вспомнил ваши необыкновенные баклажаны.
– Самые обыкновенные.
Соня тоже улыбнулась. Они все время отвечали друг другу улыбками, и этот безмолвный разговор совершенно отличался от того разговора о чем-то неважном, который они вели вслух.
– Это вам так кажется. А я был ошеломлен. Даже джину выпил, хотя вообще-то к спиртному равнодушен.
– Да? – удивилась Соня. – А мне показалось, вы с охотой тогда выпили. И вы его так умело разливали.
Она вспомнила, как лежала бутылка джина в его большой ладони. И подумала, что точно так же лежали бы в ней… Плуг или ружье, что ли.
«Что за глупость? – мелькнуло у нее в голове. – Ты и ружья никогда в жизни не видела, не говоря про плуг».
– Я же говорю, раздухарился от воодушевления.
– Это баклажаны вас, что ли, так воодушевили? – улыбнулась она.
– И баклажаны тоже.
А что еще, не сказал.
– Я пойду, Герман Александрович, – вздохнула Соня.
Ей совсем не хотелось уходить.
– Платье ваше еще не высохло.
– Высохло. Оно и было уже почти сухое. Я так перепугалась, что оно на мне сохло, как на горячей печке.
– Вы на съемках парикмахером работаете? – спросил Герман Александрович.