— В твоей семье — скандал!
— Значит, это в вашей семье — скандал, а в моей семье, повторяю, — мир, лад и отличное настроение. И этого я никому не позволю испортить.
Серьезных бесед по семейному строительству у них не случалось с тех самых пор, как Юра с Леной женились. Тогда состоялась последняя, которая заключалась лишь в напутственном слове — все были счастливы и довольны выбором. И тут такое…
— Как это все выглядит, ты хотя бы подумал?
— А мне плевать. — Юрий Николаевич по обыкновению двинулся напролом. — Все вы небезгрешны, посмотрите в свои собственные глаза.
Николай Николаевич тут же спрятал взгляд за очками. Было понятно, что он хочет дистанцироваться от этой щекотливой темы. Юрий Николаевич и раньше предполагал, что карьеру отцу и всю их непрерывную заграницу сделала именно мать, но не позволял обсуждать эту идею даже самому себе с самим собой. Потому что способы, какими родители окрепли в номенклатуре, когда дедушка уже вышел на покой, были хорошо известны в узких кругах. Пожалуй, он был прав в своих догадках и сейчас почувствовал это. Она — блестящая переводчица со своим папой, стремглав летящим вверх по партийной линии, и он — простой офицер, специалист по маскировке из провинциального полка. «Кстати, папу как главного маскировщика в семье я для себя никогда не позиционировал. Замаскировались хорошо». Эта простая до глупости мысль вдруг и совсем не вовремя посетила его и показалась забавной. Он улыбнулся.
— Коля, смотри, он смеется, он над нами издевается. — Мама начала заламывать руки.
— Да, ма, твой сын вовсе не ангел с рождественской елки. Так получилось, извини. Сами могли бы догадаться и раньше. Мне сорок три года, и я давно уже не маленький мальчик. И строю свою собственную жизнь.
— Хорошо, — Николай Николаевич сделал еще одну попытку ввести беседу в конструктивное русло. — У тебя прекрасная семья. Чудесная жена, которую — я не ослышался? — ты только что сам сказал, ты любишь. Как все это может быть, или я чего-то не понимаю? Как ты, — он выделил это слово, — ты посмотришь ей в глаза и что скажешь?
— А я смотрел ей в глаза, она все знает. Лена удивительная женщина и поняла меня.
— Что она поняла?! — хором выкрикнули старики.
— Она поняла, что теперь мы будем так жить — я в двух домах. С ней и с другой женщиной. Скажу больше, они встречались, и это решили сами. Так мы все решили. Да. — Юрий Николаевич бил правдой наотмашь. Он добивал этой правдой и понимал это, но другого пути уже не было.
Светлана Петровна была близка к обмороку.
— Коля! Коля! Ты слышишь, что он говорит? — Коля слышал. — Коля! Звони Ганнушкину. Вызывай перевозку. Юра сошел с ума. Он спятил, Коля. Надо сказать, чтобы захватили смирительную рубашку. Он опасен. И его замечательную, хорошую Лену, нашу дорогую Лену, туда же следует отправить, если все это правда, что он сказал. Счастье еще, что Лениных родителей бог уже забрал к себе и они не видят этого ужаса. Кто бы знал, что на старости лет нас застанет такое несчастье… сумасшедшие дети… — Светлана Петровна возвела руки к небу и зарыдала. Между ними по гостиной от одного к другому, заливисто лая, металась Котя, что делало драму нестерпимой. «Правду говорят, что русские борзые самые глупые собаки, хоть ноги у них длинные. И зачем завели такую дуру?» — Скворцов представил себе того беднягу, у которого такая же, как Котя, жена или хотя бы любовница. Это соображение его чуть; развлекло и придало сил.
Крупно Скворцовы ссорились, в общем, редко. Но, как в каждой семье, у них был свой сценарий. К финалу мама обычно кричала, плакала и размахивала ручками, сжатыми в кулачки, а также топала ножками. Папа сидел тихо, он опасался таких сцен. Юру все эти сюжеты не то чтобы не волновали, просто, на его вкус, все это не имело жизненного значения. Драмы их были не так уж и велики. Не трагедии. Он сам даже потакал порой небольшим маминым истерикам — нужно же было родителям общение, участие в жизни детей. К тому же следовало соблюдать традиции. Но если уж доходило до рыданий, сцену такого класса следовало заканчивать так — под мамины вопли выбежать за дверь и ею как следует хлопнуть. Обстановка сразу разряжалась. Правда, в последние годы Юрий Николаевич выбегал вон, а возвращался обратно только через несколько дней. Но это получалось не из-за неуважения к родителям, а от его чрезмерной занятости. Некогда было выслушивать упреки и раскаяния, лившиеся потом рекой несколько часов кряду, и выдерживать трогательное, но очень долгое поглаживание по голове. На все это уже совсем недоставало времени. Родители тоже перестали обижаться — то ли устали, то ли привыкли.