Варвара изумилась. Ей случалось видеть капельмейстера на парадах, у собора, в «царские дни», когда он – совершенно прямой и гордый – вёл свой оркестр, шагая впереди молодцевато и. чётко, и тогда он казался воплощением ловкости и авторитета. Теперь же, согбенный почти до земли, он даже испугал Варвару чуть-чуть, и она поспешно зашагала в комнату Милы.
Мила сидела в кресле, спиною к двери. Её лица не было видно. Её светлые локоны спускались до талии, золотились при свете ламп, искрясь, словно свет исходил не от лампы, а от них. Парикмахер украшал их веночком из крошечных роз. Горничная, на коленях, прикрепляла маленький букетик из таких же роз к поясу Милы. Большое овальное зеркало, куда были устремлены глаза Милы, отражало её очаровательное лицо, незабываемой, но скоротечной, хрупкой прелести. На этом фоне появилась Варвара.
– Варя! – крикнула Мила, быстро обернувшись. – Ты не в бальном платье?
Парикмахер, поспешно отступивший на шаг при быстром движении Милы, сказал Варваре:
– Позвольте-с! – и нежно Миле:
– Будьте любезны-с! Минутку-с! Сейчас закончим-с куафюру!
И здесь Варвару ожидало изумление.
Парикмахера Оливко знал весь город, и в известном кругу он слыл разбивателем женских сердец. Мать Варвары стирала его бельё, а она – Варвара – доставляла его в парикмахерскую. У Бубликов не было более взыскательного, неумолимого клиента, и немало слёз было пролито ими в их лачуге, немало пережито волнений и страхов из-за него. Не раз вдова Бублик, смиренно склонив голову, выслушивала выговоры, когда ей – через Варвару – приказывалось «прийти самой»; не раз и «приплачивала» она бесплатной стиркой за неудачный свой труд. Варвара – посланец, бегавший от дома до парикмахерской, – переживала тяжкие минуты, внутренне сгорая от сарказмов парикмахера, который, казалось, наслаждался всякой возможностью унизить подвластное ему существо.
Парикмахер Оливко употреблял только лучшие французские помады и краски. И одна тёмная краска от чьих-то усов – будь проклята! – «маскара» ей имя, не отмывалась. Попав на салфетку, она въедалась в неё, казалось, навеки. Кожа сходила с пальцев вдовы Бублик, но не маскара с салфетки. Плачь над ней, проклинай её и судьбу свою – пятно всё остаётся на салфетке. А парикмахер даже как-то чрезмерно любил чистоту. Был щепетилен. Любил белоснежное. Нижнее бельё даже менял ежедневно.
Он был холост, определённого типа: раз навсегда уверенный в своём превосходстве над остальным человечеством и потому смутно мечтавший о величии и даже всемирной славе. Он читал «Вестник знания», «Вокруг света» и либеральные газеты. Он был уверен, что монархия – единственно – стоит на пути к свободному развитию и славе личности, подобной его собственной, и одной монархии только он обязан тем, что ещё не достиг славы. Он был по духу революционером, но в одиночку, трусливо и молча, не принадлежа ни к какой партии, ибо «инстинктивно» не переносил «стада» или, даже, «быдла».
Парикмахером он был превосходным, скорее даже артистом, нежели ремесленником. Профессией своей гордился. Любил вскользь заметить, что она – одна из старейших и самых почётных. Она превратила Hоmо sapiens из дикобраза в элегантного джентльмена. Платон называл её искусством. Мудрые цари в древние времена именно в лице брадобрея часто имели мудрого советчика. О парикмахере написаны лучшие оперы, чего нельзя сказать о многих других специалистах, – и он начинал насвистывать арию Фигаро. В галстуке Оливко носил оригинальную булавку: свой собственный портрет в золотой оправе. Портрет этот был результатом больших усилий: Оливко снимался для него не менее десяти раз, пока наконец не остался им доволен.
И на этого «сверхчеловека» Бублики стирали бельё! Они наглотались и сарказмов, и оскорблений. Не раз салфетка или полотенце швырялись Варваре прямо в лицо с предупреждением раз навсегда запомнить, что парикмахер Оливко – не свинья, готовая лизать всякую грязь, и не лягушка в грязном болоте, как их другие клиенты.
И вот этот самый человек, почтительнейше согнувшись, тая в сладчайшей улыбке, с гребнем в руках, застыл около кресла Милы. Он созерцал эффект букетика и венчика в зеркальном отображении Милы.
Ещё одно существо, как вороватая мышь, сновало вокруг Милы. Это была портниха Полина Смирнова. Её рот был полон булавок, и казалось, что они были её металлическими усами. Она закрепляла блёстки на подоле платья Милы.