Вдова Бублик стирала их бельё.
Настиравшись и надорвавшись, она умерла. Душа её, сбросив тело, легко поднялась и оставила землю. Душа полетела, как птица весною – в дальний край, легко и радостно, не отягчённая никаким грехом, никаким преступлением. Она летела ввысь, не бросая от себя тени. Не было человеческого упрёка, брошенного вслед, чтобы встать препятствием в её полёте.
В смертный час не самое ли это главное? не самое ли нужное? не единственное ли утешение? В их смертный час не позавидуют ли ей те, на кого она стирала?
Но смерть вдовы не вызвала волнения даже и в том околотке, где она жила. Там умирали часто.
Увидев мёртвую мать, Варвара сжала пальцы, и кости хрустнули. Она не заплакала. Лицо её потемнело и дрогнуло, и на миг она выглядела совсем как покойная мать.
Гроб! Простой, деревянный, выкрашенный синим, но тоже бесплатный, дар больницы. Вдова наконец имела бесплатное жилище. Благодарная, со смиренной и смущённой улыбкой лежала вдова Бублик в фобу. Кончен путь. Аминь и осанна!
Только две женщины, такие же прачки, да Варвара провожали гроб на кладбище. Две старые женщины вздохнули почти с завистью, когда закрылась могила.
Без слёз перенесла Варвара эти последние дни. С кладбища она пошла одна, без цели, куда глаза глядят. Машинально она подошла к берегу реки, к месту, где когда-то полоскала бельё её мать, и села неподалёку от плота.
И снова, как когда-то давно-давно, был прекрасный осенний день. Тот же август. «Панта рей», – вспомнилось Варваре. «Всё течёт!» «И каждый день уносит частицу бытия». Одни перемены мелькают быстро, другие движутся медленно. Нет вдовы Бублик, но стоит ещё город и так же утопает в садах. Но другие прачки стирают бельё, и порхают около, возможно, те же самые птицы. Так же вздыхает электрическая станция, и скоро ударит к вечерне тот же соборный колокол. Человеческая судьба мимолётней всего остального, но как надолго дела его переживают его самого!
Бельё полоскали незнакомые прачки.
– Посмотри-ка на ту девушку! – сказала одна из них, показывая на Варвару пальцем. – В будний же день сидит и прохлаждается без дела! И не совестно ей! Стыда, поди, нет у бесстыдницы!
– Погоди, не завидуй! – сказала, распрямляясь, её товарка. – Погляди на лицо: наверно, пришла утопиться.
– Что ж, пусть страдает! – злобно крикнула третья. – Кабы работала, некогда бы и любовь крутить. Нагулялась, вот и высматривает место поглубже, чтоб схоронить разбитую любовь.
– Эй! – задорно крикнула ещё одна Варваре. – Сюды кидайся! Тут глыбко!
Варвара слышала всё это, и слова прачек нисколько не оскорбили её, наоборот, они подняли в ней внезапную бодрость. Она улыбнулась в ответ: это была её среда, слой, из которого она вышла и к которому принадлежала, – там безделье казалось бедствием, грехом, преступлением, пороком. Они были правы: трудящийся человек имеет право презирать бездельников.
К тому времени у Варвары уже выработался метод в суждении о людях. Так, начальницу гимназии, которая открыто и явно презирала её, Варвара уважала больше, чем докторшу, которая все ещё носилась с ней. Первая имела основание, твёрдую – пусть ложную – веру во что-то своё. Она служила тому, была врагом перемен, но не носила маски. Вторая «строила» – на личном основании, без добра в душе, далёкая от понимания и жалости к человеку. Как она обрадовалась, впервые увидев тощее тело Варвары! Как настаивала на ежемесячных проверках состояния пациентки, и как омрачилось её лицо при виде, что Варвара поправляется и невозможно уже делать её лозунгом борьбы. Тот факт, что Варвара страдала, болела, – сам по себе – был ей безразличен. Ей нужен был лишь «факт» для громогласных выступлений. Даже и Фому Камкова Варвара понимала теперь по-иному: он являлся продуктом жизни и воспитания, где «человек человеку – волк», – и сам жил, выл и грыз по-волчьи.
«Эти женщины у реки, на берегу – труженицы. Это они – родоначальницы племён и народов. Им бы памятники ставить на площадях, – думала Варвара, – их бы должно опекать государство и защищать закон, и о них должны писать книги, от них учиться философии жизни».
Но Варвара давно поняла выгоды молчания. Она не была общительной и мыслями ни с кем не делилась, предпочитая их держать про себя.
Глава XV
Обязанная сообщить о причине пропуска классов, Варвара объявила в канцелярии гимназии о смерти матери. И снова вопрос о Варваре Бублик вступил в сложную фазу, и имя её появилось первым на повестке ближайшего заседания родительского комитета.
– Раз допущенная ошибка неизменно ведёт за собою неприятные следствия, – такими словами начальница гимназии открыла заседание, – недолго мы отдыхали: я снова вижу имя Варвары Бублик на нашей повестке. Доложите комитету, в чём заключается дело, – обратилась она к инспектрисе.