Нет, как она любила сына! Как в него верила! Слёзы счастья катились по её лицу.
– Борис, мы живём для т о г о дня… мы оба трудимся для т о г о дня… мы даём сыну свободу работать для вечности…
Её вера передавалась отцу. Он успокаивался. А она заканчивала прекрасным аккордом:
– И найдётся мудрый человек, и, стоя тут, под окном, он скажет: «Отец Моисея Круглика был т о ж е великий человек: он понял сына, он не мешал ему, он поил его, кормил его, одевал его, он сам работал за него… Будем ему благодарны!
И, поцеловав успокоенного мужа, она торжественно отправлялась в кухню.
Оттуда она добавляла уже обычным тоном:
– А он хочет, чтоб его сын пил, ел, одевался и стоял за прилавком, как другие дети… Чтоб он был сначала приказчиком, потом хозяином небольшой парфюмерной лавки – и это всё?! Мне странно…
Борис ворчал что-то непонятное в ответ.
– Он хочет, чтоб его единственный сын был как все, пил как все, одевался как все и всю жизнь стоял в лавке за прилавком… Много радости родить такого сына?
В это время их сын сидел согнувшись над своим столом. Слышал он всё это? Не слышал?
Отец, его жестокий критик, и мать, пламенный защитник, оба говорили с расчётом, чтоб он слышал. Но с ним трудно было говорить, чем дальше, тем труднее. Надо было употреблять лишь простые слова и короткие фразы – иначе ум его уносился к своим проблемам. Его утомляло всё, что не относилось к его внутренней работе мысли. С ним надо говорить, как. с ребёнком. Ему приходилось мучительно напрягать ум, чтобы понять, что ему говорили. Мозг с проблемами мирового значения отказывался помнить, который час, телефон покупателя, цену одеколона. Этот небольшой человеческий череп был заполнен: мозг создавал новый мир, новую вселенную, покамест отец бушевал в своем магазине. Единственным инструментом в грандиозной постройке была мысль. Очищенная от материальной оболочки, до абстракта, вселенная – вся! – помещалась в этом мозгу. Это была тяжёлая ноша. Он сгибался под ней. Он был в мучительном плену своей мысли. Он был очень худ, очень бледен, он горбился, забывал умываться, пить и есть, не помнил, где что находится в магазине, подолгу искал кассу, не узнавал людей. Но он более уже ни в ком и ни в чём не нуждался: человечество – в прошлом, настоящем и будущем – помещалось в его голове. Он горестно созерцал это зрелище. Он видел всё. Ему не надо было вставать со стула, чтобы уйти в Китай, в Индию, в Египет – как они были тысячи лет тому назад. Ему не надо было двинуть рукой, чтобы откопать города и раскрыть пирамиды. Ни разу не плававший даже в реке, он, сидя на стуле, спускался в глубину океанов. Склонившись над столом, в глубоком раздумье, он сателлитом кружился над землёю. Всё могущество человеческих знаний и человеческой мысли было в этом мозгу. Вселенная не внушала ещё опасений, но человек был на ложном пути. На опасном пути. Моисей уже видел сожжённую зелень земли, океаны отравленных рыб, воздух без единой птицы, глубокие щели в земной коре и смерть последнего – дикого, голого – человека.
Этого нельзя было оставить так. Этому надо помочь. Надо поднять голос разума. Человек, в общем, может быть и разумен, если ясно ему указать, куда он идёт и что там его ожидает.
И Моисей Круглик брался за перо.
Разумнейший голос – это голос математики. Её доводы неоспоримы.
– Пишет! – снова начинал отец. – Ч т о он пишет?
– Борис, он пишет книги, – старалась его успокоить Роза.
– Ты э т о называешь книгой? – И, схватив с полки одну из толстых тетрадей сына, он ею размахивал перед лицом жены.
– Отдай! Отдай! – Она старалась поймать тетрадь, взять из его рук. – Ты же можешь испортить…
– Он э т о называет книгой! – горько восклицал отец. – Смотри, тут нет ни одного слова! Ни одного слова! Тут всё знаки… Е г о математика! Кто будет читать это? Есть на свете ещё хоть один безумец, кроме Моисея, кому это интересно?
– Но это же книга для будущего! – И, завладев тетрадью, она бережно, благоговейно расправляла её и ставила на место. И, умилённая, шептала: – А он э т о понимает… Он это пишет… он это читает… Единственный во всём мире.
Когда эти сцены были особенно шумны, Моисей прекращал работу. Он молчал. Его близорукие глаза мигали, и тело слегка дрожало. Как только прекращался шум – приходил в магазин покупатель, – он, согнувшись, снова писал. По стенам, на простых деревянных полках стояли труды Моисея. Они означены были годами: 1911, 1912, 1913. По общему расчёту, при условии успешной работы, он полагал закончить свой труд к 1946 году. Не будет ли поздно? Человечество всё глубже уходит в свои ложные знания и свои предрассудки. А он начинал уставать. Его небольшой человеческий череп требовал слишком много нервной энергии, он пожирал всю его жизненную силу, он был безжалостен, этот череп, этот мозг, он обкрадывал тело, вытягивая из него все соки.