— А если телеграмма не дойдет?
— Все может быть. В таком случае с вечерним выезжаю в Шую.
На Театральной площади по «Метрополю» садят трехдюймовки. Под пулеметным огнем отряд пробивается к гостинице.
С револьверами и гранатами дружинники перебегают с одной лестничной площадки на другую, с этажа на этаж. Выстрелы. Звон разбитого стекла. Фрунзе прижал биллиардным столом к стене юнкера. Тот корчится, упирается руками в зеленое сукно. Катается по столу граната.
— Сдаешься или как?
— Сдаюсь.
…Отряд в девятьсот бойцов двигался через Владимир. По дороге присоединялись части других гарнизонов. Везли пушки, пулеметы, лошадей, провиант. Постепенно численность отряда возросла до двух тысяч человек.
Когда командующему округом доложили о выгрузке солдат на Нижегородском вокзале в Москве, Рябцев возликовал: теперь можно держаться!
Мгновенно распространился слух: Керенский прислал подкрепление.
Но после того как солдаты оцепили правительственные здания, Кремль, вокзалы, заняли мосты и ударили по засевшим повсюду юнкерам, Рябцев понял: игра кончена.
Заняв Кремль вместе с другими рабочими отрядами, ивановцы и шуйцы стали нести здесь караульную службу.
ПРИЛОЖЕНИЕ СИЛ
Теперь, когда Советская власть утвердилась и в Питере, и в Москве, и в других городах республики, самое время приложить силы к делам хозяйственным, административным, воплотить свою давнюю мечту о создании «Красной губернии» — Иваново-Вознесенской.
Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Приходится решать все вопросы сразу. Недобитые еще кадеты, меньшевики, эсеры продолжают настаивать на Учредительном собрании. Он отрывается от дела и как делегат едет в Питер. Слава богу, «учредилка» разогнана. Фрунзе теперь — председатель губернского исполкома. Губернского! И председатель Иваново-Вознесенского окружного комитета партии.
Дмитрий Фурманов влюблен в Михаила Васильевича. Записывает в дневнике:
«Фрунзе, любимый Фрунзе, которому я много верю… Это удивительный человек. Я проникнут к нему глубочайшей симпатией. Большой ум… Взгляд неизменно умен: даже во время улыбки веселье сменяется умом. Все слова просты, точны и ясны; речи коротки, нужны и содержательны; мысли понятны, глубоки и продуманны; решения смелы и сильны; доказательства убедительны и тверды. С ним легко. Когда Фрунзе за председательским столом, значит, что-нибудь будет сделано большое и хорошее».
Фрунзе пока присматривается к Фурманову. Ему симпатичен этот молодой человек с высоким белым лбом мыслителя и безгрешными, мягкими, горячими глазами. Такой врать не станет: не умеет. Весь на виду. Ни капельки лукавства.
Но за этим высоким и широким лбом — мешанина из большевизма и анархизма. Продолжает состоять в группе анархистов.
Михаил Васильевич с плохо скрываемым раздражением говорит Самойлову:
— Вот был человек на войне. С самого начала. Братом милосердия. То есть видел все: и смерть, и кровь, и раны. И стихи недурные пишет. Газету «Русский Манчестер» прихлопнул. Молодец! И на фабриках пропадает целыми днями. Дельные вещи говорит: я слушал. Предан революции. Рабочие в нем души не чают. «Наш Митяй!» А Митяй — анархист, в комитете анархистов состоит. А в стихах: «И люди увидят великого бога на иглах терновых венца».
— Так это же метафора.
— Мы с тобой, Федор Никитич, каторгу и ссылку прошли и знаем, что метафоры разные бывают: слюнявые, поповские, как у символистов, и нашенские, бьющие по врагам революции. У Демьяна Бедного вон тоже метафоры. А как сказано: «Жена кормильца мужа ждет, прижав к груди малюток деток. Не жди, не жди, он не придет — удар предательский был меток!» Это о Ленском расстреле. Даже слеза прошибает. А тут: «Чертоги вселенской любви».
— Да я ж, как тебе ведомо, в поэзии не шибко…
— Нужно парню помочь, оторвать его от анархистов. Талантливый человек. И в статьях, и в стихах порох есть. Наш человек. Вот выберу время, займусь им специально. Признаюсь, поэтические вывихи Фурманова меня не так уж и беспокоят — ищет человек. А вот почему мы терпим под боком группку анархистов, в толк не возьму. Разогнать их нужно. А пока не вырвем у них Фурманова, разогнать трудно: они на его авторитете у рабочих держатся. Задурили они ему голову своей мелкобуржуазной идеологией. Фразы-то какие: «Мы за рабочий народ!» А то, что в это понятие включают и частника-кустаря, и деклассированные элементы общества, и даже кулака, — не всякий сразу разберется.
Но время выбрать трудно. Нет его, времени.