Вот и Зелг подумал, что накопленная статистика показывает, что именно в эти блаженные минуты разверзается земля и содрогаются небеса, имущество начинает скакать и прыгать, а затем появляется какой-нибудь незваный посетитель с феерическим пунктиком и сногсшибательным предложением. Как владелец замка и существо с расшатанными нервами он бы предпочел ошибиться в своих прогнозах; как ученый, горой стоял за статистику. И наука не подвела, хотя нервы от этого, конечно, крепче не стали.
Узандаф как раз перешел к описанию вкусовых нюансов повидла в рассыпчатых гробиках, Карлюза с Левалесой зажали Мардамона с обоих боков, радуя тем самым Юлейна, который усматривал в этом справедливую месть богов, а Галармон хотел попросить еще кусочек папулыги, когда, переваливаясь с лапы на лапу, в зал вошел… вошло… вошла… трудно сказать. В общем, оно было такое… Голос у него был, что ни говори, запоминающийся — как у дракона с сильной простудой
Когда Эдна и Моубрай обозвали Балахульду старой курицей, они дали не вполне точное описание — возможно, они давно не встречали куриц. К тому же, мы помним, что им вообще было не до описаний, точных или не точных, значения не имеет. Но добросовестный летописец — не вельможная адская дама с солидным жалованьем и завидным наследством, у него нет права на небрежный слог. Он этим слогом на хлеб зарабатывает. Так что, обложившись орфографическими и толковыми словарями, собрав волю в кулак, а мозги в кучку, приступим.
Во-первых, это была она. Во-вторых, она была гарпия. В-третьих, она была очень древняя гарпия. В-четвертых и главных, она была царицей. Не то чтобы этим о ней сказано все, но очень, очень многое. Вот вы представляете себе примерную разницу между гномом-секретарем Холгаром и Агапием Лилипупсом? Так и тут — царица гарпий Балахульда отличалась от всех своих подданных размерами, статью и впечатляющей внешностью. Один поэт, вдохновившись, написал, что она останавливает взглядом время; нестойкие духом существа, навсегда покидали Турутухли, унося ее образ в своем сердце. Кто-то обронил в разговоре, что вот уже лет пятьсот лицо Балахульды вырезано в его памяти, как резцом скульптора в камне. Один из репортеров «Королевского паникера» выразился еще короче — «Я, конечно, всякого повидал…». А когда в «Усыпальнице» напечатали ее портрет, сделанный в далекой молодости, тираж скупали пачками, чтобы дети случайно не наткнулись.
Что еще можно сказать о ней? Когда-то Балахульда вела в Академии Правильных Поставок курс «Неправильные поставки». Глядя на манеру ее передвижения, никто не усомнился бы в том, что она настоящий специалист в этом деле.
Огромная туша, покрытая сизыми перьями, протопала по пиршественному залу, зловеще скребя кривыми когтями по мозаичному полу, остановилась напротив Узандафа и произнесла тем самым драконопростуженным голосом:
— Славен буди победитель гухурунды…
— Кто? Я? — изумилась мумия.
— Конечно, нет, с чего вы взяли? — отрезала гарпия и поковыляла вдоль стола.
Ее черные глаза внимательно шарили по лицам присутствующих, как рука карманника в кошельке растяпы-прохожего. Затем она сделала что-то похожее на охотничью стойку и рванулась к Лилипупсу.
— Славен буди победитель гухурунды, — завела она снова.
— Гык, — сказал Лилипупс, как сказал бы всякий Зверопус Первой категории, которому приписывают чужие заслуги.
— …и Тотомагоса!
— Гырр-гык.
— А, — догадалась гарпия. — Вы что-то сказали?
Лилипупс побуравил ее крошечными глазками. Будь это особь мужского пола, он бы уже задал этому нахалу добрую трепку, но вдруг это все-таки дама? Дам он сразу отправлял к своему генералу, у которого, как тот сам неоднократно говорил, имелся бесценный опыт конфликтов с победоносной маменькой. К тому же, твердый в эстетических убеждениях тролль не одобрял женщин, у которых вместо фигуры тело.