Если рыцари поникли, то лишь на краткие мгновения. Затем они одновременно тряхнули головами, одновременно расправили плечи и выпрямили спины.
— Можешь положиться на нас, владыка, — сказал Эгон.
Тристан кивнул в знак согласия.
Честность честностью, но ничто в мире не вынудило бы Зелга признаться, что он и на них не больше полагается.
* * *
Думгар устроил Узандафа на диване среди подушек в углу тронного зала, прикрикнул на Дотта, намеревающегося улизнуть на подвиги, и одобрительно кивнул Кехертусу, который трудился под чутким и неслышным руководством дяди Гигапонта, протягивая из конца в конец обширного зала сигнальные нити паутины в ему одному понятном порядке. Затем голем внимательно оглядел присутствующих и нахмурился.
— Где господин Крифиан? — спросил он сурово. — Я хотел бы попросить его отправиться в Виззл с важным поручением.
— Он улетел, — ответил Птусик откуда-то с потолка. — Но обещал вернуться. Не бойтесь, я за него.
— В этом-то и проблема.
Птусик издал обиженное кряхтение, но промолчал. Мы неоднократно упоминали об уникальных способностях кассарийского голема. Одной из них была способность усмирять нахалов и строптивцев едва заметным движением бровей. Гегава долго и старательно репетировал этот неповторимый изгиб, демонстрирующий одновременно скепсис, несокрушимую волю, легкое удивление, неодобрение и несомненное превосходство, но добился только того, что у него невыносимо ныли мышцы лица, о существовании которых он до сего дня даже не догадывался.
Амазонки с надеждой смотрели на даму Цицу. Рыцарственная минотавриха уверенно положила на плечи свой меч и встала в центре зала, демонстрируя готовность оказать достойное сопротивление любому демону, из каких бы глубин времени он ни явился. Ее несокрушимая фигура навевала воспоминания о славном денечке битвы при Липолесье и внушала окружающим веру в то, что они победят и на сей раз. Доктор Дотт выразил глубокое сожаление о том, что они принадлежат к разным расам, ибо только эта досадная деталь мешает ему сложить свое любящее сердце к прекрасным ногам восхитительной воительницы. Эту пламенную тираду он произнес, безопасно витая где-то в районе букрания, украшавшего собою капитель одной из колонн. Интуиция подсказывала ему, что из дамы Цицы метатель получше, чем из достойного Думгара.
— Мне есть видение, — громко сообщила Балахульда.
В Кассарии ее знали недавно, но уже научились не придавать большого значения пророчествам, особенно, если они не были напечатаны в сегодняшних газетах. С другой стороны, царица гарпий жила на свете очень давно и уже поэтому обладала огромным опытом, ибо опыт проистекает из наших ошибок. Так что она решительно отвечала на любой вопрос, не дожидаясь, чтобы его кто-то задал.
— Он взял на себя смелость, предсказание номер двадцать три. Тринадцать пульцигрошей.
Юлейн хотел было спросить, кто взял на себя что и почему именно тринадцать, но быстро сообразил, что это еще три вопроса, и жалкими пульцигрошами за ответ он точно не отделается. Кто знает, что послужило причиной такой невероятной сообразительности короля — то ли приобретенный опыт, то ли страдальческое лицо маркиза Гизонги, которое могло служить отличной моделью для картины «Кары нестерпимые, претерпеваемые в геенне огненной врагами короля Козимы Второго Бережливого и его потомков и свояченицей непочтительной, жестоко наказанной».
— Кто взял на себя что? — неожиданно уточнил Думгар.
Балахульда посмотрела на него глубоким взглядом потомственной провидицы и прерывисто вздохнула. Содержание царства стоило очень недешево, и она была готова на многие подвиги во имя процветания своих подданных, но любой героизм, если герой — существо вменяемое — должен иметь какие-то рамки. Гизонга тоже издал вздох едва слышный, но настолько скорбный, что мог бы разжалобить даже бронзовый букраний на колонне: расшифровывать его смысл мы не станем, он и без того прозрачен, как воды Тутоссы. Скажем только, что случись тут присутствовать адскому казначею Тамерлису, крохобору из крохоборов, он бы достойно вплел собственное соло в эту симфонию скорбей и печалей.
— Смелость, — внезапно ответила душа Таванеля, розовея от смущения. — Взял на себя. Я.
Думгар перевел тяжелый взгляд на фею и супругу.
— Гризя здесь ни при чем. Она даже не догадывается, о чем речь, — поспешил уверить его Таванель.