Но где же, Тотис проснись, он все-таки был все это время? В каком еще склепе? Зачем ездил туда, к этому высохшему телу, к этой пергаментно-желтой мумии, которая смотрела на него огромными испуганными глазами?
* * *
Кратчайший путь из пункта А в пункт В — вообще туда не ходить
Максима Меркеля
Густая теплая лилово-черная сентябрьская ночь затопила Кассарию. По бархатному небу пронеслась стайка сверкающих звезд и скрылась за верхушками деревьев. Такангор поднял голову и внимательно оглядел мироздание. В целом, он одобрил представившееся его глазам зрелище: ему пришлась по вкусу необъятность небес, понравились цвет и форма большинства созвездий и таинственное мерцание далеких светил; не разочаровала пышущая здоровьем и красотой луна в изысканном одеянии из прозрачных серебристых облаков; а на отдельные недостатки он постановил временно не обращать внимания. Ему было чем занять свой пытливый ум. Минотавр всхрапнул и взболтал содержимое массивной зеленой бутыли, стоявшей у него в ногах. Затем приложился к горлышку и сделал значительный глоток.
— Милорд, — донесся из темноты голос Галармона.
Такангор приветливо похлопал ладонью рядом с собой.
— Присаживайтесь, генерал. У меня много вина и мыслей, мне срочно нужна родственная душа для возлияний и излияний.
Ангус вышел из-под густой тени клена и неловко потоптался на месте.
— Даже не знаю, что сказать. Примите, конечно, мое самое искреннее сочувствие. Я потрясен до глубины души. Не представляю себе, что вы сейчас переживаете, особенно в свете последних событий. Вероятно, вы готовитесь отправиться на поиски своей семьи? — осторожно спросил Галармон, боясь услышать решительное минотаврское «да».
Откровенно говоря, он удивлялся тому, что вообще наблюдает Такангора сидящего у подножия березки на берегу озера в Кассарии, а не несущегося вскачь по дороге, ведущей в Малые Пегасики. Надо сказать, данное наблюдение его скорее радовало, нежели печалило, что было несколько эгоистично с его стороны; честный генерал понимал это и мысленно корил себя за неблагородные мысли, но и представить себе не мог, как они будут разбираться с новым конфликтом без кассарийского полководца. Отсутствие великолепного минотавра в этой ситуации было равносильно поражению.
— Искать смысла нет, даже если найдем, — рассудительно ответил Такангор. — Если уж маменька согласились пропасть с концами вместе с лабиринтом, у нее на то должны быть очень веские причины, так что я оставляю этот странный поступок на ее усмотрение. Я буду очень удивлен, если в ближайшее время не поступят ее руководящие указания, как нам следует жить дальше.
— А если не поступят?
— Будем жить дальше.
— И вы нисколько не беспокоитесь за своих близких? — ахнул генерал, не находивший себе места последние несколько часов.
Такангор честно поразмыслил.
— Нашими чувствами, как говорит сосед Прикопс, зачастую руководит вовсе не сердце, а житейский опыт. Полезного опыта общения с маменькой я накопил много, в отличие от всяких заблуждающихся злоумышленников. Если маменька отбыли по собственной инициативе, то не вижу причин беспокоиться вообще. Если же ее кто-то вынудил, то беспокоиться следует как раз о нем, болезном, но поскольку он повел себя непристойно, то его печальная судьба и поучительная кончина мне глубоко безразличны. Меня больше беспокоят ближайшие четыре дня.
— Кого они только не беспокоят, — с облегчением вздохнул бравый генерал. — Разве что Агапия.
— Кто-то должен сохранять невозмутимость, и теперь на это мы располагаем Зверопусом Первой категории, что освобождает нас от лишней необходимости. — Минотавр глубоко вздохнул. — Я почему тоже вздыхаю. Я тут провожу предварительный военный совет, и у меня пока концы с концами не все сходятся. То есть сходятся, но не все, если вы понимаете. Это немного разочаровывает меня в моем полководческом таланте. Например, я никак не могу решить — атаковать изнутри наружу или снаружи вглубь, как при классическом поедании пирога с начинкой. Конечно, классика она и есть классика, ничего не возразишь; но в ней нет прелести новизны. Нет места творческому поиску, не говоря уже о тщательно продуманной и подготовленной импровизации. Классика, скажем прямо, требует бескомпромиссной сдержанности, лаконичности, граничащей с аскетизмом, и препятствует пышным эффектам, что угнетает художественную часть моей натуры. Этот пассаж, — пояснил он опешившему генералу, — я почерпнул из модного интерьерного журнала «Кособука». То есть мы как бы поддерживаем традицию и следуем заветам предков, но не есть ли это своего рода плагиат? Где наши собственные достижения? Меня заботит, какой яркий пример мы оставим потомкам; что завещаем? Вы все еще понимаете?