— Боюсь, друг мой, — осторожно начал Галармон, — что никакой ветерок, даже пуркающий, не остановит вторжения…
— Сам по себе, может, и не остановит, но вместе с дамским магазином и фарфоровой тарелкой — наверняка, — утешил его Такангор.
Генерал замолчал, как замолкал всегда, когда сталкивался лоб в лоб с несокрушимой топотанской логикой, а минотавр бодро продолжил:
— У нас впереди куча времени, чтобы подготовить массу загадочных сюрпризов для наших недорогих, то есть тем самым как бы уже бедных непрошеных гостей. И чтоб мне неделю мынамыхряка не кушать, если кто-то из них пожалуется после этой войны, что не был охвачен нашим вниманием.
* * *
Возвратившись в свой замок на Островах Забвения, Моубрай рассчитывала провести какое-то время в тишине и покое, поразмыслить о происходящем и прикинуть варианты. Как бы ни любила она своего необычайного внука, с каким бы щемящим ностальгическим чувством ни возвращалась в последнее время в Кассарию, а все же шумные и жизнерадостные ее обитатели быстро утомляли вельможную демонессу. И ей доставляла огромное удовольствие сама мысль о том, что когда этот приятный визит закончится, она сможет насладиться привычным одиночеством и вечным безмолвием, которое царит на Полях Тьмы.
Хочешь рассмешить богов, расскажи им о своих планах.
Замок Сартейн содрогался от жуткого рева, производимого пятью разгневанными головами Каванаха Шестиглавого. Шестая, самая рассудительная и проницательная его голова, осуждающе покачивалась из стороны в сторону, всем своим видом показывая, что не желает иметь ничего общего с этими распоясавшимися хулиганками.
— Здравствуй, отец! — обратилась Яростная к этой голове. — Что здесь происходит?!
Ответы распределились следующим образом:
— Здесь?!! — возмущенно грянули хором пять сердитых голов. — Это, значит, здесь что-то происходит?!! А там, значит, совершенно ничегошеньки не происходит? Там, значит, тишь, гладь да Тотисова благодать? — грязно выругались головы.
— А то сама не видишь, — недовольно проскрипела шестая.
— Лучше расскажи отцу, что творится наверху в злокозненной Кассарии! — снова вступил пятиголосый хор.
— Они подозревают, что ты втравила нас в какие-то жуткие неприятности, — перевела шестая. — Подземный мир недавно содрогнулся от удара незримой, но исполинской волны древней дикой магии. Как если бы все вулканы мира изверглись нам на голову без предварительной договоренности.
— А тут еще Намора темнит со своим филиалом! — уже тише сообщили пять голов.
— Намора безобразничает, — ухмыльнулась шестая.
Пять голов выразительно заскрежетали зубами. Не будь Моубрай дочерью Каванаха, да к тому же Яростной, она бы испугалась. Но демонесса и сама была горазда скрежетать зубами. К тому же, причина этого страшного гнева казалась ей скорее забавной, нежели серьезной — шестая голова Маршала Тьмы обожала каламбуры, а другие пять голов терпеть их не могли. А уж если шестая голова и любила что-то больше всего во тьме, так это дразнить своих занудливых соседок.
— Что он такого сказал Князю, желал бы я знать, что от начальника канцелярии серный дым валит, а заместитель уже полдня клубится — им велено оформить все документы не позже полуночи, так что все подступы к административному зданию завалены папками, отпуска и выходные отменены, объявлена всеобщая мобилизация сотрудников, а лорд-канцлер прислал на помощь отборный отряд собственных делопроизводителей?!
— Вот и отлично, — отвечала Моубрай, игнорируя зубовный скрежет и глухое рычание, издаваемое излишне эмоциональными головами дорогого родителя.
— Да помолчите вы хоть минуту! — рявкнула шестая голова. — Уже голова от вашего шума разболелась.
— Какая?! — ехидно спросили пять голов.
— И так целый день, — буркнула шестая. — Места себе не находим. Кстати, мятежный дух Дардагона нынче хорошо слышно во всех пределах, и об этом знаю не только я и мои соглядатаи, но уже и добрая половина Преисподней. Если Князь пожелает учинить расправу, Эдна не отопрется — всем известно, что она много дней подряд разговаривает с отцом.
— И что тут такого? Я тоже разговариваю с отцом, не казнить же меня за это.
Каванах гневно сверкнул на язвительную дщерь всеми глазами, свободными от метания возмущенных взглядов. Он хотел было напомнить ей, что отец отцу рознь, но репутация Дардагона, пускай даже определенно мертвого, не позволяла ему такой свободы самовыражения. Дело в том, что когда-то давно, когда он еще не был ни Маршалом Тьмы, ни Шестиглавым, у него насчитывалось немного больше отчаянных и бесшабашных голов. И именно в оживленном споре с Дардагоном он их потерял, а взамен приобрел теперешнее свое прозвище.