И они до утра бродили среди сосен на взморье, и утром пили кофе и апельсиновый сок в маленьком кафе прямо на пляже, и потом она так и уснула в машине – закутавшись в его смокинг, и ее сны пахли сандалом и вербеной…
А теперь получается, что ему было – все равно?
— Вам лучше? Вы готовы подписать согласие?
Ее собеседник протягивал армейский планшет, на котором удобно пристроился казенный бланк.
Что будет, если я откажусь?
Мы все умрем? Я, и те, кто живет со мной в одном городе? И птицы, и деревья, и трава? Почему именно мой город? Почему ты выбрал меня? Даже теперь, после всего – ты выбрал меня. Меня, и мой город, и тех, кто рядом.
Я очень хочу жить. Я хочу, чтобы ночь – и лето, и дождь за распахнутым окном. Я никогда не любила дождливое лето, но, кажется, привычки меняются. Что мне делать? Я… я не могу.
— Подписывайте, пани Аринич. Вот здесь.
Непослушными пальцами Ольга взяла карандаш.
Буквы расплывались на плохой бумаге. Она ничего не видела перед собой.
Наверное, я плачу? Реву, как последняя идиотка, и слезы пятнают бумагу… и стучат по заснеженным веткам, пробивают в сугробах синие лунки, шуршат в воздухе дождевой пеленой…
Ольга протянула руку к белому от мороза небу. Струи воды текли с него и пахли летом, асфальтом и мокрой травой.
Январь 2011 года.
Минск.
Конец