В промороженной насквозь деревенской избе стояла зыбкая тишина, и в ней было отчетливо слышно, как стучит в стекла крошечных подслеповатых окон снег, а наверху гуляют сквозняки, от которых шуршат и осыпаются душистой пылью метелочки сухих трав, привязанные к перекладине над печкой. Такие странные звуки.
Ольга сидела на кровати, заваленная по самые уши горой одеял и старых шуб, которые Макс отыскал в сундуке, и ее колотило в ознобе. Уходя от болота, они все-таки провалились в трясину, вернее, провалилась она, а Макс ее вытаскивал. Оба они вывозились в тине и промокли, и пока дошли по нетронутому снегу до брошенной деревни, совершенно выбились из сил.
Но в избе неожиданно нашлись сухие дрова и спички и чай, а в рюкзаке у предусмотрительного Макса обнаружилась бутылка коньяка, консервы и хлеб, завернутый в непромокаемый пакет.
Макс растопил печку, натопил в чайнике снега и вскипятил воду, заварил чай и сунул Ольге жестяную кружку со странно пахнущим черным пойлом. Кажется, в нем коньяка было гораздо больше, чем чая.
— Пей, — велел он, усаживаясь возле кровати на пол. Отсюда было удобно следить за огнем – шуровать кочергой в грубке, подкладывать березовую кору и тонкие сосновые щепочки, которые так смешно горели.
— Ты его видела? – спросил он наконец, не поворачивая головы. – Ну, и что мы будем дальше делать?
Мы вернемся в город и будем жить своей жизнью, и притворяться, как будто ничего этого нет и не было, хотела сказать Ольга. Но промолчала. Этот неподвижный взгляд зеленых глаз с вертикально поставленными зрачками из-под ледяной толщи… что она может теперь сделать вообще?
— Макс, — сказала она, плотнее обнимая жестяной погнутый бок своей кружки. – А что ты вообще думаешь о любви?
… Его невозможно было понять. Ольге стыдно было в этом себе признаться, но это обстоятельство ее бесило чрезвычыйно. Она-то думала, что в свои двадцать с лишним лет уже научилась немножечко понимать людей. Мужчин в том числе. А оказалось – ничего подобного.
Он снял для них двоих квартиру на Моргитес; вокруг был раскинувшийся на песчаных холмах парк из черных сосен, и улицы петляли между деревьев, прокладывали себе дорогу к центру города, как горные ручьи. Дома здесь были похожи на игрушечные замки – с башенками и резными флюгерами, оплетенные диким виноградом, с вычурными окнами.
Квартирка оказалась крошечной, несмотря на все свои три комнаты и кухню. Белые стены, темная мебель, кустики лаванды в горшках на широких подоконниках. Узкая лестница со странным изгибом пролетов – второй этаж, а пока вскарабкаешься по крутым ступеням, цепляясь за вытертые до белизны перила, кружится голова и заполошно бухает сердце.
По этой лестнице то и дело взбирались многочисленные Иваровы гости, — расписание его встреч составляла Ольга, и при той уйме посетителей, с которым он общался, она вообще не понимала, когда он свои книжки-то писать успевает. Однако в конце месяца он вручил Ольге пухлую папку с исписанными карандашом листами и велел найти машинистку, которая все это наберет и распечатает.
Он не признавал ни печатных машинок, ни компьютера. Только карандаш и бумага. Поначалу это казалось Ольге смешным позерством, но, видимо, была в этом какая-то особая мистика. Хотя компьютер у Ивара был – плоский черный "Макинтош" в замшевом футляре. Для переписки и развлечений – так, "шарики по экрану погонять"…
С самого начала Ивар установил между собой и Ольгой четкие границы. Круг обязанностей. Сюда можно – а сюда ни ногой. Ей было позволено входить в ту комнату, которую он отвел себе под кабинет, но в спальню – запрещено под страхом смерти. Ольга презрительно фыркала… но запрет не нарушала. Тем более, что в эту самую спальню кого он только ни водил. Девиц считать Ольга сбилась уже на второй неделе, а ведь были не только девицы.
При этом сама Ольга Ивара не интересовала ни в малейшей степени. И это было… оскорбительно, что ли.
Она вообще плохо понимала, что делает в этой квартире. Нет, конечно, у нее хватало забот и обязанностей – слава богу, что хозяйством занималась нанятая Иваром домработница, — но ведь Ольга приехала в этот город вовсе не затем, чтобы быть на побегушках у этого психа!
Он работал, как одержимый. Одновременно успевая вести переговоры со своими литагентами и издателями, вычитывая гранки, обсуждая иллюстрации и макеты… Ольга никогда не думала, что для того, чтобы издать книгу, требуется такое дикое количество народа. При этом он успевал еще разговаривать и с самой Ольгой, а вечера у него неизменно бывали свободы. У самой же Ольги не было ни одного выходного. И по вечерам она тоже чаще всего бывала занята.