Над раскаленной землей гулял вечерний ветер, принесший с собой едва уловимый запах степных трав и раскаленных солнцем солончаков. Повеяло ночной прохладой. Черная мгла постепенно опускалась на эту давно не ведавшую дождя, спекшуюся от солнца пустыню. Но над горизонтом еще горело темно-красное солнце, окрашивая все кругом в тревожные тона.
Азаров дал команду. Я заняла свое место на съемочной площадке, и вот со стороны пустыни показался всадник на черном коне. Я, вернее не я, а Зинаида, замерла, стиснув руки у груди, зная, что возлюбленный скачет к ней, что сейчас наконец состоится их долгожданная встреча. В этот момент откуда-то слева появился другой всадник, поскакал наперерез. Раздался пистолетный выстрел, и всадник, как подкошенный, рухнул, повис, запутавшись в упряжи. Его шляпа слетела и покатилась по выжженной земле.
Зинаида отчаянно вскрикнула. А конь, испуганный выстрелом, рванулся в сторону, унося тело ее застреленного возлюбленного к пламенеющей в закатных лучах линии горизонта, над которой мелькали словно короткими черными штрихами начертанные силуэты ястребов.
Сцена, в которой Зинаида рыдает над телом Белоклинского, давно была снята, и во время съемок я практически ничего не чувствовала, просто честно выполняла свою работу. Потому что человек, над которым я рыдала, чье бесчувственное тело обнимала и целовала в холодный лоб, был актером Колесовым, с которым мы отлично ладили на площадке, но – и только. Сейчас же я твердо знала, что там, на коне, Дмитрий. Что это он, подстреленный, рухнул и повис в стременах. Нет, я не сошла с ума, я отлично понимала, что все это – иллюзия, что сейчас Азаров скомандует «Стоп! Снято!» и морок развеется. Но, черт возьми, наверное, сработала какая-то магия кино. Мне вдруг стало так невыносимо больно, так страшно, так одиноко на этой растрескавшейся от жара земле. И показалось, будто я в самом деле никогда больше не увижу Дмитрия. Господи, как же я жить буду без этой надменной горделивости, уверенности, что лучше его только боги, этой непостижимой лжи, которой он окутывал мое сознание? Как я смогу дальше жить – после этого?
И потом, когда Азаров уже отдал команду и поздравил всех с окончанием съемок. Когда уже вернулся Дмитрий и встал чуть поодаль от меня, стирая бумажным полотенцем песок со лба, когда все засуетились, убирая реквизит, снимая софиты и пряча технику, я все никак не могла избавиться от этого наваждения. Во мне зрела какая-то отчаянная решимость, необходимость высказать наконец все до конца, потому что после может быть поздно. Желание схватить в охапку ускользающее от меня счастье и держаться за него любой ценой.
И когда автобус отвез нас к цековской гостинице «Ашхабад», в которой разместили киногруппу, и я поняла, что вот сейчас мы разойдемся по своим номерам, а завтра рано утром сядем в самолет – и тем все и кончится, мне наплевать стало на все условности, на то, что я выставляла себя идиоткой перед коллегами. Лишь бы еще хоть немного побыть с ним, услышать его голос. Я догнала Дмитрия, уже поднимавшегося по ступенькам на крыльцо, и схватила за руку.
– Вы… Вы уже спать идете? – сбивчиво спросила я.
Кто-то обернулся на нас, кто-то фыркнул, но мне было уже все равно.
– Ну да, завтра вставать рано, – кивнул он. – В Москву же. Что ж, Зинаида, здорово было вместе поработать.
– Вот все и закончилось… – пробормотала я.
Мне хотелось снова сказать ему о том, что я к нему чувствую, может быть, попытаться объяснить, переубедить его. Но он смотрел на меня своими пристальными темными глазами, словно запрещая делать это.
– Наверное, мы больше не увидимся? – пробормотала я.
– Да ты что! Увидимся, конечно, – улыбнулся он. – Ты ведь теперь актриса. А киношный мир – очень маленький.
Он помолчал с минуту, снова взглянул на меня и вдруг предложил:
– Ну хочешь, постоим еще минутку, покурим.
Может быть, его и самого хоть краем зацепила эта иллюзия, которую мы создали сегодня. Какое-то ощущение того, что уходит, улетучивается, опускается за горизонт вместе с закатным солнцем наш единственный шанс на счастье.
Так или иначе, дождавшись, пока все наши партнеры зайдут в гостиницу и входная дверь захлопнется, мы остались с ним стоять на крыльце, под покровом опустившейся на нас темной, бархатной, пахнущей фруктами и пряностями азиатской ночи. Дмитрий закурил и стал задумчиво пускать дым кольцами вверх. Я говорила что-то бессмысленное, дурацкое, он отвечал мне, и я с каждой минутой чувствовала, как уходит, утекает сквозь пальцы отписанное нам время. И уже когда он бросил окурок на землю и растоптал его ботинком, я вдруг решилась. Обернулась к нему и проговорила прочувствованно: