А вы говорите, верю ли я в возможность исправить вчерашнего преступника! Нельзя так, огульно. Преступник преступнику рознь.
И вдруг взрывается:
— Я одного людям не могу простить: слюнтяйского сердоболия! Знали бы вы, сколько и нам, и им самим, этим «сердобольным», — и им, заметьте, в первую голову! — навредила практика почти огульной выдачи преступников на поруки! Иного, бывало, выпускают на волю, а ты глядишь на него и думаешь: он же через неделю снова к нам попадет. Но что он успеет натворить за эту неделю?.. А помешать нельзя: воля общественности...
Я слушал его и думал: так вот оно в чем нравственное удовлетворение этого человека, поставленного судьбой на такую сторону жизни, где тени больше, чем света, и все-таки верящего, беспредельно верящего, что доброе и чистое в человеке в конце концов все равно побеждает.
Вот он был солдатом. Высаживался с десантом на пылающий берег Южного Сахалина. Сотни ночей не спал во время тревожных боевых дежурств, а потом еще сотни и еще тысячи — в поисках единственной истины: где же в человеке путь к человеческому?
А ради чего? Славы? И по роду службы, и по характеру он предпочитает оставаться незамеченным. Денег? Ну, какие там особенные деньги у работника милиции? Тогда ради чего же все-таки? Ведь в отделе кадров управления мне дали официальную справку: если бы майор Шевченко пожелал, он уже давно мог бы уйти на пенсию.
А он не желает. И еще не скоро, надо думать, пожелает.
И тогда-то само собою пришло окончание этих разрозненных записок. Оно — в словах Виссариона Белинского, приведенных вначале: да, во всяком человеке два рода недостатков. Природные и, как он выразился, налепные. Нападать на первые бесполезно, и бесчеловечно, и грешно; нападать на наросты — и можно, и должно, потому что от них можно и должно освободиться.
Вот эта-то, вторая, часть дела и есть жизненное призвание Николая Васильевича Шевченко.
...А вам не приходило в голову, что когда-нибудь таким людям будут ставить памятники? Рядом с памятником Воину, защищающему жизнь.
Павел Шариков
А ЕРЕВАН СПАЛ...
Телефон зазвонил в два ночи. Абрамян еще не ложился. Он только что пришел из управления, где просидел за неотложным делом. Тридцать лет без малого проработал Хачик Багдасарович в уголовном розыске и, казалось, должен был привыкнуть к ночным неурочным звонкам. Сколько их было за эти годы!
Не привык, однако. Ночные звонки несли, как правило, недобрые вести. Они говорили о бандитских налетах, грабежах, хулиганских действиях, то есть, в сущности, о человеческом горе и несчастьях. А разве можно привыкнуть к горю и страданиям людей? Других звонков ночью почти не бывает. Не станут же товарищи из управления среди ночи тревожить по пустякам.
— Абрамян слушает, — Хачик Багдасарович ответил полушепотом, чтобы не потревожить жену и Седу.
— Беда, товарищ полковник! — Абрамян узнал голос дежурного по управлению. — Из района звонили... Убийство!
— Точнее, короче, — потребовал Хачик Багдасарович.
Когда проводится операция, когда счет времени оперативного работника идет не на часы — на минуты и даже на секунды, когда надо действовать стремительно, молниеносно, он умеет быть предельно собранным. Обычно веселый, общительный, Абрамян в эти часы преображается, становится по-военному подтянутым, строгим, малоразговорчивым.
Несмотря на категоричность требования, дежурный не был ни краток, ни точен, докладывал длинно и сбивчиво. Еще молодой, волнуется...
— Машину выслали? — спросил Абрамян, когда дежурный умолк.
— Так точно, товарищ полковник.
— Оповестите дежурную оперативную группу. Сбор в управлении. Я сейчас выезжаю.
Сидя в машине, Хачик Багдасарович обдумывал план предстоящей операции. Из доклада дежурного, довольно сбивчивого и непоследовательного, он все же узнал, что около часа назад группа бандитов ворвалась в дом колхозника, зверски расправилась с его семьей и, забрав деньги и ценности, скрылась в неизвестном направлении.
Сведения довольно скупые. Сколько было бандитов, чем они вооружены, в каком направлении скрылись, есть ли у них автомашина или они попытаются уйти на попутном транспорте? На все эти вопросы ответа нет.
«Ну что ж, будем действовать, как обычно, по обстановке», — подумал Абрамян. За этим «как обычно» стояли десятки случаев, когда Хачику Багдасаровичу и его сотрудникам приходилось при розыске преступников вначале идти на ощупь, по интуиции, затем в ходе операции постепенно находить и накапливать какие-то детали, на первый взгляд несущественные, но при внимательном рассмотрении очень важные. Они, эти детали, в конце концов и позволяли находить конец нити и распутывать весь клубок.
Операции, которыми Абрамян руководил в последние годы, как правило, оканчивались успешно. «Под счастливой звездой ты, Багдасарович, родился», — говорили ему друзья. Абрамян отвечал шуткой: «Звезда моя и вправду счастливая».
Он никогда, даже самым близким друзьям, не говорил, какой ценой дается успех, какое для этого требуется напряжение ума, воли, нервов, — словом, всех физических и нравственных сил. Каждая операция связана с большим риском, приходится постоянно ходить, что называется, по острию ножа. Хачик Багдасарович изучил психологию преступников. При кажущейся непохожести у них много общего. С первого взгляда народ это бесшабашный, для которого жизнь — копейка. На самом же деле душа у них заячья. Они наглы лишь с нерешительными, слабыми людьми. Но вся их напускная лихость и храбрость улетучиваются, как дым, когда они попадают на человека волевого, смелого. И Абрамян знает: надо всегда крепко держать в руках нервы и не срываться. Сорваться — значит показать слабость, а слабых преступники не щадят...
У подъезда Хачика Багдасаровича ожидали дежурный и сотрудник управления Сергей Смагоедин.
— А где же остальные? — спросил Абрамян.
— С минуты на минуту должны появиться, — ответил дежурный.
— Надо выезжать. Время не ждет. Садитесь, Сережа, в машину. Они догонят, — распорядился полковник и, уже обращаясь к дежурному, поинтересовался: — Новых сведений нет?
— Нет, товарищ полковник.
— Ну что ж, ладно. На месте будет видней. Поехали. Передайте товарищам, чтоб не мешкали.
Машина сразу взяла разбег и стремительно понеслась по улицам города. Есть в ночной езде своя прелесть. Никто не мешает, ничто не преграждает путь. Прохожих в такой поздний час нет, а автобусы и троллейбусы стоят на приколе. Лишь изредка встретится грузовик, лениво развозящий по магазинам продукты, да мелькнет зеленый огонек вечно бодрствующего такси.
Свет ночных фонарей тонул в молодой листве деревьев, выстроившихся вдоль тротуаров, и слабо освещал дома, Но Абрамян и не глядя знал, где они ехали. Все в этом городе ему знакомо до мельчайших подробностей. В Ереване прожил он долгую жизнь. Долгую — это, пожалуй, не то слово. Он, собственно, и не заметил, как поседели виски, как стали взрослыми его дети. Он всегда спешил, ему всегда не хватало времени, всегда захлестывали дела. А когда времени не хватает, оно летит стремительно, неудержимо.
Город рос и менялся на его глазах. Он хорошо помнит его одноэтажным, грязным, захолустным. Теперь на месте кривых и пыльных улиц пролегли широкие и прямые, как стрела, магистрали, поднялись ввысь этажи новых домов. Городу давно стало тесно в старых границах, и он перешагнул их, раздался вширь. Всякий раз, когда Абрамян едет по родному городу, он преклоняется перед умом и золотыми руками людей, которые сотворили это чудо.
Когда-то Абрамян мечтал быть строителем. Он и теперь искренне завидует тому, кто может сказать: «Этот дом строил я», «Здесь был пустырь, теперь стоит школа. Эту школу строил я вот этими руками». Но всю жизнь Хачик Багдасарович проработал в милиции. И нисколько не жалеет, ибо понимает, как нужна его работа людям. Ведь ежели разобраться, то в новом облике Еревана есть его, Абрамяна, кирпич, и не без его участия зажглось то электрическое зарево, которое стоит теперь над всей Араратской долиной. Обезвреживая бандитов, хулиганов, казнокрадов, он помогает и строителю, и ученому, и виноградарю.