После похорон я взяла отпуск на работе на две недели, отпросилась в университете и просто находилась в отцовском доме, в своей комнате за закрытой дверью. Спустя неделю, я стала выбираться из особняка, я каждый день вставала, впихивала в себя кофе и завтрак, одевалась и шла в цветочный магазин, где покупала нежно-розовые пионы, что всегда любил дарить мне Адам, и шла к нему на могилу. Я сидела там по несколько часов, иногда могла купить помимо цветов его любимый имбирно-пряничный латте и свежую NY Times, которую он читал по утрам. Я приносила ему цветы, кофе и газету и говорила, говорила, говорила с ним. Я рассказывала ему о произошедшем, просила прощение за малодушие, говорила о своих страхах, что трагедия могла произойти из-за Фила, нападения и ударов головы, я плакала и просила, чтобы он мне приснился, ведь я так хочу его увидеть вновь. Всегда на этих словах поднимался легкий ветер и будто укутывал меня в свои объятия. После кладбища я всегда шла в Центральный парк на нашу скамейку, где мы любили болтать и поедать мороженое.
В один из таких дней я бездумно сидела на скамейке и поедала вафельный стаканчик, смотрела на проходящие мимо парочки и думала о своем. В какой-то момент почувствовала, как кто-то легонько потрепал меня за плечо, обернувшись, я встретилась с Филом.
- Привет, Эми. Я могу присесть?
- Даже, если я скажу нет, полагаю, что ты все равно сделаешь по своему. Садись, Филипп.
Он присел рядом и не отрывал от меня взгляда.
- Мне очень жаль, что так вышло с твоим другом, Эми.
- Серьезно? А тебя не мучает совесть, что это могло произойти из-за нападения твоих наемных псов? Как тебе спится по ночам?
- Эми, детка..
- Никакая я тебе не детка, Фил. Просила же забыть меня. Не появляться, не звонить, не писать, исчезнуть. Ты исковеркал мне всю жизнь, Фил. А может и не только мне. Я жить не хочу, Филипп, со всем этим. Мне так больно, так больно.
Я тихо заплакала, но упорно продолжала есть мороженое, пока слезы катились по щекам и падали в пломбир. Фил достал из кармана плеер, раскрутил наушники и один из них вставил мне в ухо, второй взял себе, включил нашу любимую Colorblind, которую мы часто слушали, сидя также по вечерам на лавке, и мягко взял меня за пальцы руки. Я не отдернула ее, я просто продолжала есть мороженое, которое мы так любили с Адамом, и слушать композицию из обожаемого мной фильма "Жестокие игры", что пробирает до глубины души.
После нашей встречи Фил пытался сделать все, чтобы меня вернуть, но подход был на сей раз более гуманный, никакого нахрапа, оскорблений и навязывания. Мягкие ухаживания, приятные пожелания по утрам и вечерам в сообщениях, посылки с милыми сувенирами, открытками и цветами.
В один из дней он поймал меня за обедом в ресторанчике напротив офиса, я была одна, Фил подсел напротив и молча наблюдал, как я стараюсь впихнуть в себя суп.
Мы сидели так минут 15, я решила и вовсе его игнорировать, ну, а как еще объяснить человеку, что общаться после всего произошедшего смысла нет?
- Эмилия, прошу выслушай меня.
- Я вся во внимании, Фил, если это позволит мне поскорее остаться в одиночестве.
- Я хочу перед тобой извиниться, за все, что сделал и сам разрушил. Вся эта грязь, статьи, пресса, наркотики, непонятные псевдодрузья и ненужные женщины. Я долго думал, анализировал, все то, как я себя вел, это просто слабость. Я проявил себя, как ублюдок, просрал все, что было и могло быть у нас с тобой. Закопал собственными руками. Я виноват, только я, и никто кроме. В какой-то момент мне казалось, что я устал от такой вот нормальной и обыденной жизни, думал, что мне нужны развлечения, хочется свободы, а не ответственности и обязательств. Я просто слабак, Эм, просто слабак. Когда ты ушла, я не воспринимал всерьез, думал, что все будет путем, перебесишься и вернешься, ведь ты жить без меня не можешь. А дальше, все покатилось в пропасть, оказалось, что это я не могу без тебя жить. И не нужны ни наркотики, ни тусовки, ни друзья, ни женщины, ничего не нужно, только ты, только, чтобы ты встречала по вечерам в нашей квартире, и мы снова вместе пили вино и планировали нашу жизнь, как когда-то. Когда я понял, что ты с Адамом, что ты двигаешься дальше, осознал, что ты действительно для себя все решила, что это не блажь, не обиды, а взвешенное желание продолжать жить, но уже без меня. А я не смог. Прости меня, молю, за все некрасивые поступки, за все обидные слова, за всю ту грязь, что свалилась на тебя по моей вине. Я люблю тебя и всегда любил только тебя. Лишь одну тебя. Знаю, что ты никогда не простишь историю с избиением, понимаю, что ты мучаешься, ведь все это могло привести к произошедшей трагедии. Я никогда не подберу слов и не смогу ничего предпринять, чтобы это исправить, время уже не повернуть вспять. Но я разговаривал с родителями Адама, все рассказал им, и просил, чтобы они подняли всю историю заново, я готов прийти с поличным в полицию и сесть за решетку, готов, мы долго беседовали, очень долго, и его отец объяснил мне, что его смерть не связана с нападением, что одно на другое не повлияло, что так им сказали и врачи-патологоанатомы, и сами они это предполагали, ведь у Адама с юношества была аневризма. Семья и он сам знали об этом, но поскольку операция была невозможна, то ничего не могли предпринять, поэтому парень просто жил, зная, что ему отмерено столько, сколько отмерено. Его родители простили меня. Я все равно виню себя за слабость, за злость, за гордость, за дурость, я ходил к нему на кладбище не единожды и каждый раз молю о прощении, каждый раз после этого захожу в церковь и просто долго молюсь за упокой и за прощение.