Ни учитель, ни ученик не заметили, как вошли и Тиня Ойкин, и Толя Чернобородов, и Ваня Гладких, и Антон Трещенко. Но они уже давно слушали разговор между учителем и учеником.
— Троша, — оказал Тиня, — мы решили в мартовские каникулы всем классом уйти на Иенду. На лыжах.
— Даже дед Боровиков собирается, — оказал Ваня Гладких. — «Я — говорит, — в день семидесятилетия своего не собираюсь сторожить школу. А потом охота, — говорит, — посмотреть на Дарью Зубареву: я двадцать лет в школе водовозом работаю, детей воспитываю, а она двадцать лет в приискоме работает уборщицей, и рабочие ее очень уважают. Вроде мы как ровня».
— Двадцать лет! Неужели двадцать лет? — спросил Трофим. — А ведь наш дедушка, Андрей Аркадьевич, из старшего поколения, из тех, кто революцию делал.
— А в школе мы бы без него, наверное, пропали. Он каждого из нас и в лицо и по имени знает, — заметил Толя.
— Что ж, ребята, — улыбнулся Хромов, — давайте и вы подумайте, чем бы обрадовать старика.
…Трофим Зубарев на следующий день пришел на занятия.
25. Дед Боровиков
С некоторого времени дед Боровиков начал примечать, что к нему в дом зачастили гости, что вокруг него самого происходит некое странное движение. Старик был не из простоватых — сам любил вокруг пальца обвести.
Ложась, дед размышлял на сон грядущий, соображал, прикидывал.
— Не из-за варенья ли твоего, Марфа Ионовна? — обращался он к жене. — Голубишное твое варенье слаще вишневого. Ей-богу! Или из-за бражки — крепкая она у тебя. Лучше тебя в поселке никто не готовит.
— Выдумываешь! — сонным голосом отвечала Марфа Ионовна. — Тоже невидаль — варенье да бражка…
— А может, кто раньше нашего разведал, что мы деньги на облигации выиграли? Или под избой нашей кто клад нашел? А мы вот разлеглись и не знаем!
— Спи, косматый идол, все выдумываешь! — сердито отвечала Марфа Ионовна.
Дед замолкал, но все продолжал «выдумывать».
А на следующий день «косматый идол» вновь принимал гостей — доброхотно, любопытливо и кумекая про себя, что к чему.
Первым заявился Кеша Евсюков. Его приход не удивил старика: этот был не гостем — своим. Сбило деда с толку лишь то, что Кеша, с карандашом и бумагой в руках, дотошно допрашивал: как он, Боровиков, в былые времена «старался» по приискам, как хозяйничали встарину англичане на руднике, как дед получил четыре Георгия, как партизанил, как строились заново Новые Ключи.
— «Как, как»! — изнемог наконец дед. — Ты что, Коша, в попы готовишься — меня исповедуешь? У меня грехов нет. Чист, как святцы… Дай ему, Ионовна, варенья из новой банки, пусть помолчит.
Кеша деловито намазывал варенье на пшеничный ломоть хлеба, а расспросы продолжал.
Через несколько дней Боровикова навестил школьный поэт Толя Чернобородов; он пучил на деда бесхитростные круглые глаза, ерошил волосы и тоже записывал, а когда уходил, уже на пороге, воскликнул: «Нашел, нашел! Вот это рифма: деда — победа!» Тут уж Марфа Ионовна усомнилась в Толином здоровье и заявила, что интернатская жизнь не доведет ребят до добра.
Если бы Захар пришел с бумагой и карандашом, дед бы, наверно, выставил его за дверь. Но Астафьев купил деда фотоаппаратом. Юноша был, как всегда, немногословен и только нащелкивал, снимая деда «по бороду», в пояс и полный рост, одного, и с бабушкой, и даже с огромным, в рыжих полосах, котом по прозвищу Арестант.
В солнечный, погожий день ввалился в дом Сеня Мишарин с ящиком красок и холстом. Он усадил школьного водовоза в кресло, и дед просидел полтора часа, не шелохнувшись, пока не взмолился:
— Курнуть-то дай, мучитель!
Едва выпросил пять минут на перекурку.
Было над чем поломать полову деду и Марфе Ионовне, тем более что на все дедушкины расспросы следовали неопределенные ответы.
Наконец пришел Платон Сергеевич, выпил литровую банку боровичихинской бражки и настойчиво допрашивал стариков, в чем они нуждаются, какие у них недохватки и чего хотят.
Захмелел, что ли, дед от бабушкиной бражки, но на язык стал остер и колюч:
— Чего бы хотели? Сына хотели бы увидеть — Павла Петровича Боровикова, что в авиации служит! К дочкам и внукам хотели бы съездить в Ленинград и Харьков! Вот мои нехватки! А насчет одежи не беспокойтесь, Платон Сергеевич, не первый день живу на свете. Нажили, слава богу.