— Предупреждаю: будет болезненный процесс, потому что на руке очень тонкая кожа. На самом запястье бить не буду — краска быстро сойдёт.
— Я чё, на бабу похож? Твори, иголочник, — пошутил Пчёлкин. Мастер оценил юмор, хотя кто-то мог счесть его обидным. Старт был задан.
На ватный диск нанесли антисептическое средство для обработки. Пчёлкин пока разглядывал скромную комнату с коврами на стенах, плакатами и разбросанными пластинками.
Антон приложил эскиз к коже, оставляя контуры.
— Ну и где болезненный процесс, я не въезжаю? — Пчёла не удержался от выпендрёжа.
— Подожди, мой родной, ещё не вечер. Я только эскиз нанёс. Щас уже начнём самое интересное.
— Угу, давай.
— Может вазелином смазать?
— В жопу твой вазелин, так справлюсь.
Антон расхохотался от двусмысленности фразы. Пчёлкин ограничился улыбкой. И вот…Игла была вставлена в кожу. Раздалось мирное жужжание машинки. Пчёле больше не было смешно. Стало очень больно. Он стиснул зубы, сжал кулак, спрятав левую руку под пятую точку. На глаза нагрянули непрошеные слёзы. Пчёла очень жалел, что он мужчина и не может заорать по-человечески. Именно тогда он понял, что у него нихера не низкий болевой порог.
— Я же говорил, — Антон заметил страдания Пчёлы.
— Да я так…Ахаха. Всё нормально, — Пчёла тяжело вздыхал.
Лишнюю краску, оставшуюся в процессе, Антон стирал ватным диском. Вдобавок у Пчёлы в кармане начал звонить телефон!.. Витя вспомнил, что обещал Белому созвониться и обсудить сделку по продаже одной фирмы…
— Может, я отвечу? Или тебе трубку передать?
— Не надо! — заорал Пчёла.
Наконец всё закончилось. С кожи в последний раз удалили лишнюю краску. Антон принёс зеркало, чтобы у Пчёлы была возможность оценить результат.
Надо отметить, что Антон справился со своей работой идеально. Ни единой шероховатости не было. Рисунок был чётким и аккуратным, а главное, передавал особенности почерка Юли.
— Молодец, дружок. Красиво вышло.
— Тогда я кладу плёнку. Не снимай её в течение двух часов, ладно? Иначе всё пойдёт по одному гладкому месту, — Антон ушёл в другую комнату за ранообрабатывающими средствами и плёнкой.
«Слава отцу и святому духу», — Пчёла смотрел на своё горящее запястье и радовался, что всё позади.
Антон дал рекомендации по правильной обработке рисунка, наложил плёнку. Пчёла расплатился с ним и вышел из дома, набирая Белому.
— Пчёлкин, ты обещал позвонить в двенадцать! Щас пол-первого! — Белый был вне себя от безответственности Вити.
— Давай у Валеры встретимся, я тебе всё объясню.
— Потрудись.
В палате Филатова, как обычно, была Томочка, которая следила за Валерой, разговаривала с ним часами, невзирая на то, что беседы были односторонними. Космос с Белым тихонько общались.
Когда Пчёла вошёл в палату, Белов еле сдержался от публичного отчитывания Пчёлы. Фил пока спал под действием препаратов.
— Сань, я знаю, что опоздал со звонком… Вы же без меня решили вопрос?
— Слава Богу, решили. Ну и что за причина у тебя там?
Пчёла молча поднял рукав пальто и, соответственно, свитера, обнажая татуировку. Тома была потрясена этим поступком.
— Витя, какой ты молодец!
Здесь уместно сказать, что Тома вообще не была в курсе передряг в отношениях Юли и Вити: она не знала ни об измене, ни о поцелуе Оли с Юлей, ни о попытке изнасилования. В её голове устоялся образ идеального Вити, который и мухи не обидит.
— Опа… — Белый взял друга за руку, рассматривая надпись. — Только Суриковой не показывай свою красоту, а то она мозги мне начнёт делать, мол, моё имя набей. А если я «Ольга» буду бить, то я сдохну…
— Хорошо, Сань, — пообещал Витя, присаживаясь на табуретку.
— Я вполне серьёзно, Пчёлкин. Я уже выслушал часовую лекцию о том, что Витя молодец, статью про Юлю написал. Ты меня подставил вообще-то!.. — Все претензии были высказаны в шуточной форме.
— Если что, напомни Оле, для чего я это всё делал. Вряд ли она бы хотела, чтобы сначала её муж пошёл налево…
— А татуху больно бить? — спросил Космос. Пчёла приложил ладонь в своему горлу, переходя на шёпот:
— Это был пиздец. Может, у меня такой болевой порог, но я думал, что рожу. Если Фролова это не оценит, то пиши пропало…
— Сколько тебе ещё с пленкой сидеть?
— Час где-то.
Валера приоткрыл веки. Всё внимание посетителей перешло на него.
Юлю Фролову ждал сюрприз на работе. Она пришла к редактору «Времени», чтобы заявить о теме своего репортажа, как вдруг её остановили на полуслове и посадили на стул.
— Юленька, не пора ли тебе отдохнуть? — спросил редактор, сложив руки, как примерный школьник. Юля почувствовала, как у неё отнимаются конечности. Она сочла, что её карьера окончена, и таким образом ей намекают на это. Но за что?.. В плане журналиста Юлия была примером для подражания, равных ей не было. Она пахала, как папа Карло, соблюдала жёсткую дисциплину и чёткий регламент, которой обладают телевизионные журналисты… Юлю не покидала мысль, что из-за её романа с бандитом никто не захочет держать такую сотрудницу в штате. Однако у страха глаза велики, и Юля чуть не зарыдала.
— Вы меня увольняете?.. — прошептала она, с ужасом ожидая дальнейшего ответа. Если бы Юле измерили пульс в эту минуту, он был бы очень высоким.
— Господи, да ну нет… — Редактор помотал головой, улыбаясь. — Увольнять тебя равносильно самоубийству. Тебя народ любит, ты золото журналистики, если хочешь знать. Я говорю об отпуске.
— Точно увольняете… — Юля закрыла лицо ладонями, уже думая, как преподнести эту новость Вите. Уход с телевидения влекло за собой уменьшение бюджета. Пчёла не одобрил бы такое, не закрыл бы так просто глаза на потерю заработка. Он очень любил деньги, чем их было больше, тем лучше.
— Юля, успокойся, — воззвал к рассудку редактор. — Я не увольняю тебя, ни в коем случае. Я хочу дать тебе отпуск на неделю. Это предписание твоего кардиолога.
Редактор погладил сотрудницу по плечу, и Юля протрезвела морально. Она поняла, что всё хорошо, никаких перемен не будет.
— Юль, у тебя был микроинсульт, это не шутки. Это последнее китайское предупреждение от твоего организма. Тебе нужно отдохнуть. Ты постоянно на работе, помогаешь Валере Филатову, занимаешься благотворительностью, я могу предположить, что у тебя ещё есть личная жизнь.
— Ну есть такое, — с неохотой призналась Юля. На работе она не афишировала свои отношения с Витей и даже их наличие тщательно скрывала, чтобы не было вопросов.
— Так мало того, что ты работаешь, ты берёшь очень тяжёлые темы. То про наркоманов снимаешь, то про зэков, то про группировки. Я уже молчу о Чечне. Послушай, ты нуждаешься в небольшом отдыхе. Съезди куда-нибудь, посмотри мир… Правда, в нынешних условиях это весьма проблематично. Приди в себя, выполни перезагрузку. Я тебя очень прошу. Никому не будет хорошо от того, что у тебя произойдёт профессиональное истощение. Ты реально можешь дойти до того, что потеряешь всякую любовь к специальности. А в журналистике…
— Всё должно быть по любви и согласию, — закончила Юля собственную цитату из интервью. — Обещайте, что примете меня обратно! А хотя, если нет… Я всё равно вернусь, — Юля повеселела. Редактора так насмешила настойчивость Юли, что он рассмеялся вслух.
— Да, я так понимаю, что из журналистики ты уйдёшь вперёд ногами.
— Дай Бог, чтобы это не произошло быстрее, чем я рассчитываю. Ну так что, я же должна что-то подписать, раз я ухожу временно?
— Всё верно.
Перед Юлей оказалась кипа бумаг, где галочками было помечено место подписи. Юля вышла на улицу, освобождённая полностью от оков работы. Теперь у неё есть семь свободных дней, сто шестьдесят восемь часов. Куда их потратить? Юля была без понятия. Она привыкла к журналистскому ритму жизни, а теперь придётся перестраиваться.