Последние хлопки прозвучали в пространстве зала, как камни, падающие в пустой колодец.
— Спасибо, — пробормотала я и захромала обратно по проходу, заполненному людьми, которые расступались передо мной — нет, отшатывались от меня.
Я вернулась к стене. Одежда на мне была насквозь мокрой от пота. Какая-то женщина рядом со мной наклонилась и тронула мою руку.
— Это было… Это было что-то.
Я слабо кивнула. Да уж, действительно что-то. Не сомневаюсь.
— И в завершение, — произнес преподобный Тед, — предоставляю слово семье Китти.
О нет, подумала я. И у меня перехватило дыхание.
Неуверенными шагами Филипп Кавано пробирался через толпу вместе с дочерьми. Одна девочка шла слева, а вторая справа, и они вели его, как крошечные темно-синие буксиры, тянущие грузовое судно в порт. О нет. Только не это. Я порылась в сумочке в поисках носового платка и удовлетворилась скомканной, заляпанной шоколадом салфеткой из кафешки.
Я никогда не любила леди Диану, однако хорошо помню ее похороны — венок и надпись на ленте: «Мамочке». Я рыдала так, будто потеряла собственную мать (которая в это время выступала в Денвере и была в полной безопасности). А если бы это я умерла, а Софи и Сэм с Джеком остались бы с отцом? Я вспомнила о записке на своей машине прошлой ночью, и меня затрясло.
Филипп Кавано остановился и вытер глаза. Губы его посерели и дрожали. Щеки впали, кожа под подбородком отвисла и дрожала в такт шагам. Он взошел на одну ступеньку, потом еще на одну. На третьей ступеньке каблук зацепился, и он споткнулся, чуть не упал, но все-таки добрался до кафедры.
Я услышала, как ахнула Лекси Хагенхольдт, и увидела, как Кэрол Гвиннелл гладит ее по плечам. Темноволосая женщина в первом ряду рядом с Кевином Доланом — Дельфина, предположила я — тихо плакала в платок. Филипп пальцем потрогал микрофон, словно хотел убедиться, что тот все еще на месте.
— Китти была… — Голос его звучал, как низкий монотонный скрежет. Он откашлялся: — Китти была…
Послышалось гулкое эхо, а потом глухой удар. Филипп Кавано наклонился вперед и закрыл лицо руками.
— Это уже слишком, — тихо произнесла женщина слева от меня.
И вот уже преподобный Тед оказался рядом с Филиппом и бережно повел его обратно. Две девочки остались стоять перед микрофоном, миниатюрные Китти с безукоризненной осанкой и блестящими каштановыми волосами, аккуратно зачесанными назад над их бледными личиками. Они посмотрели друг на друга, и, наконец, одна из них выступила вперед.
— Мы очень любили свою маму, — сказала она.
Часы тикали. Лекси Хагенхольдт плакала. Дыхание Филиппа Кавано со скрежетом вырывалось из груди, пока он пытался совладать с собой, а преподобный Тед похлопывал его по спине. Вторая маленькая девочка сделала шаг вперед и встала рядом с сестрой.
— Она была самая лучшая мама в мире.
Народ толпился в проходе. Филиппа подпирали родители с одной стороны и преподобный Тед с другой. Филипп стоял как восковая фигура, положив руки на плечи дочерей.
Стараясь не слышать, что говорили обо мне («кто эта… эта большая женщина, и что она вообще себе думала?»), и учитывая взрывной характер ситуации, я проскочила мимо как можно быстрее.
Пока я наблюдала за происходящим, к Филиппу подошли Кевин Долан и Дельфина. Кевин обнял Филиппа за плечи. Тот закрыл глаза, а Дельфина Долан с заплаканным лицом стояла рядом, вытирая слезы. Когда Филипп потянулся к ее руке, мне показалось, что она отшатнулась.
Я протолкалась к выходу и обогнала почти всех на короткой дистанции к парковке. Я игнорировала лица и сосредоточилась на номерных знаках машин.
В некрологах писали: «Истхем», «Массачусетс». Именно в Истхем была адресована неотправленная открытка, которую я нашла. Номерные знаки Коннектикута — бело-голубые; номерные знаки Массачусетса — бело-голубые с красным.
Я нашла три автомобиля с номерными знаками Массачусетса: зеленый ромбовидный «Сааб», «Кадиллак» с детским сиденьем сзади и — я затаила дыхание — четырехдверная «Хонда». Похоже, ей уже лет пять, и она — самая старая машина на стоянке. Серого цвета, дверца со стороны водителя погнута, и на бампере стикер: «Дайте миру шанс».
Я встала в сторонке, стараясь соблюсти вежливую дистанцию между «Хондой» и «Саабом», и замерла, когда одна пожилая пара подошла к серому автомобилю. Мужчина выглядел болезненным, у него были седые волосы, бледная кожа и слезящиеся голубые глаза за слишком большими очками. Женщина была небольшого роста, стройная, вьющиеся седые волосы были очень коротко пострижены, на ней было свободное зеленое платье мешковатого покроя, ожерелье из больших стеклянных бусин и кожаные сандалии, надетые на черные колготки. На лице ни следа макияжа, даже небрежного мазка помады цвета осенних кленовых листьев, обычного для женщин Апчерча. Явно не из нашего городка.