Они зашли в маленькое кафе неподалеку и заказали по чашке кофе. Пашка стал рассказывать. К концу его рассказа Лика поняла, что именно появилось и что именно исчезло. А еще, к концу разговора, он перестал быть для нее Пашкой и стал Павлом.
Пропал он тогда в Москве. Поехал показывать свои стихи, которых к тому времени набралось едва ли не пара сотен. Там ему сказали, что, мол, талант у вас, молодой человек, несомненно есть, вот только… Вот только стихи у вас, простите, неровные, незрелые, детские, неуверенные и не отточенные. Учиться надо. Руку набивать. Пашка впал в уныние. Потом в отчаяние. Но теперь готовится к выходу его первый сборник.
Лика, сама переживающая кризис, осторожно спросила его, как он одолел «черную полосу».
— Тебе правда это интересно? Важно? — Пашка изучающе посмотрел ей в глаза. — Да, вижу… — Он вздохнул и улыбнулся. — Все просто, Лика. Я обратился к Богу Это — единственное, что вечно, что неизменно, что имеет смысл. Без этого и жизнь — не жизнь.
Лика обмерла. Она рассказала ему о собственных попытках и собственных переживаниях, о том, что у нее ничего не получается, что она не может одолеть как бы внутреннее сопротивление, что борется и проигрывает, но чувствует, что жить так же, как раньше, не может…
— Да, — сказал Пашка. — Я тебя понимаю. Прекрасно понимаю, Лика. Сам был в таком же положении. — Он говорил спокойно и уверенно: — Знаешь, я всегда считал, что вера вещь слишком интимная, слишком личная, чтобы кричать о ней на площадях. Я русский, крещеный, но то, что творилось тогда в православии… Скажем, то, что я тогда видел в православии, так будет вернее, на мой взгляд, это была не вера. Мне казалось, это даже не религия. Когда я видел наши церкви, мне становилось больно, мне всегда вспоминался один и тот же момент из Евангелия… Помнишь, когда Господь наш Иисус Христос прогонял из храма торговцев? — Лика кивнула. — Так вот, мне становилось больно, и я мечтал, чтобы это случилось снова. Когда я видел прихожан, мне становилось больно от того, что никто, почти никто, как мне тогда казалось, Бога не узрел. И не узрит, потому что служат они все Маммоне. Я был в этом уверен. Мне становилось больно, когда я видел священников, которые во время богослужения могут спокойно переговариваться о вещах явно не богоугодных, по крайней мере, не имеющих отношения к Богу. Мне становилось больно, когда во время праздников церковь набивалась народом, но многие даже не знали, что это за праздник. Мне становилось невыносимо больно и противно, когда я слышал разговоры о возрождении духовности. Какая духовность? Стоит только один раз попасть в храм во время самого большого христианского праздника и посмотреть вокруг, чтобы понять — никакой возрождающейся духовности. Только мода. Тогда мне становилось еще и страшно. Я даже думал, каюсь, Лика, что никакого Бога нет, — Пашка перекрестился. — Прости, Господи. Потому что все, что я тогда видел в православии, свидетельствовало не о Божьем существовании и промысле, а о том, что все это — большая и хитрая авантюра. Все это, на мой взгляд, могло запросто отвратить от Бога, но привлечь?.. Так было… — Он опустил глаза и, вздохнув, замолчал.
— А потом? — напомнила о себе Лика с замиранием сердца, которое было вызвано точным совпадением его слов с ее мыслями.
— Потом?.. — Пашка словно очнулся, улыбнулся смущенной улыбкой и продолжил: — Потом я, конечно, в собственной гордыне решил, что если нет Бога в православии, то его следует поискать где-нибудь в другом месте. Да, — качнул он головой, — я искал его у необуддистов, у баптистов, у оккультистов… — Он махнул рукой. — Да что там! Где только я его не искал. Мне хотелось, не хуже чем тебе, «чистой веры». Только тщетно, нигде я его не находил. Хотя, признаюсь, старался очень. Словом, помотался достаточно в поисках истины.
— Ну и… — Лика даже вперед подалась, чувствуя, что сейчас он раскроет ей что-то настолько важное, что сможет перевернуть ее жизнь, все расставить по местам.
— Ну и не нашел, — повторил Пашка. — Нигде. Меня это доконало. Все, думал, прости, Господи, — он снова перекрестился, — руки наложу. Только не пришлось, хотя идея эта в башке у меня тогда засела крепко и было это чуть больше года назад. Весной, помню. Ходил и думал, не хуже Ставрогина, мол, если Ты есть, то останови, а если Тебя нет, то и вовсе ни в чем нет никакого смысла. Так брел однажды по ночному городу и… — Пашка лукаво сверкнул глазами, выдержал небольшую, совсем небольшую паузу, потом улыбнулся очень довольной улыбкой. — Меня тогда сбила машина.