Но тут есть одна проблема. Понимаете… Как бы объяснить. Не слишком у меня хорошо получается. Я пробовал пару раз. И знаю, что кому скажи, покрутят пальцем у виска — с моими-то мечтами о том, чтобы вязать мужиков по рукам и ногам и заставлять их страдать. Но как следует кого-то трахнуть — это такая большая ответственность. А, знаете ли, сложно оставаться ответственным, когда, стоит тебе попасть внутрь, член сразу такой: «оодакрасавчик» и бросается как нищий на застолье. Хотя, если уж совсем быть честным, до Лори у меня хоть сверху, хоть снизу все разы включали кучу извинений и «ничего-ничего», а это хоть и нужно, и, там, вежливо, но не слишком… ну… эротично, верно? Так что, думаю, дело тут в опыте и в том, чтоб знать, что ты хочешь и как это получить.
Но по правде, я просто никогда до этого ни к кому такого не чувствовал. И если отбросить все сантименты, то остается похоть. Всепоглощающая, грязная, жадная, собственническая похоть. Такая, от которой все горит. Как коктейль Молотова у меня в груди.
В общем, я знаю, что скорее всего взорвусь в фонтане дурацкого неконтролируемого блаженства, как только ему присуну. И знаю, что Лори — по какой-то своей непонятной причине — мои фонтаны дурацкого неконтролируемого блаженства вроде как заводят, но все равно это не то, чего я хочу сегодня вечером. А хочу я заставить Лори почувствовать то же, что сам чувствую в его руках. И, похоже, не знаю, как это сделать. По крайней мере, не силой одного ствола.
Но вот другим способом, думаю, получится.
Если довести его до отчаяния, до беспамятства, до такого экстаза, что он будет принадлежать мне без остатка, будет умолять меня его трахнуть, что сломается, как только я в него войду, тогда сломаться мы сможем вместе. И стать потом целыми.
— Раздевайся, — говорю я ему в спальне.
И пока он снимает одежду, разглядываю принесенный им арсенал. Веревки, цепи, наручники. Рулон чего-то вроде изоленты, который меня на секунду пугает, пока не вижу, что она не липкая. И только уже с мотком веревки в руках я вдруг вспоминаю, что вообще-то ни хрена об этом не знаю. Сама веревка такая шелковистая, и ее приятно перебирать пальцами. Но меня выгнали из скаутов за курение травки позади дома культуры, и, в принципе, единственное, что я регулярно завязываю — это шнурки. И то обычно стягиваю и надеваю кеды просто так, без расшнуровывания.
Внезапно меня сзади обнимает уже голый Лори. Я прижимаюсь ближе к его рукам, теплу его тела.
— Это всего лишь веревка, — шепчет он, — ты не обязан брать именно ее.
— Но с ней вроде как традиционно.
Он пожимает плечами.
— Кому-то веревки нравятся, кому-то нет. Кто-то любит притворяться, что это своеобразный статусный символ только потому, что обращение с ними требует некоторого навыка.
— А ты что думаешь?
— Если б тебе нравилось, то и мне бы понравилось. Если б для тебя был важен ритуал.
Я размышляю над его словами. Может, когда-нибудь и попробуем. Но сейчас мне слишком нестерпимо хочется видеть его беспомощным, сделать его беспомощным. И даже не приходится ничего объяснять — он каким-то образом умудряется прочесть ответ по моему телу.
— Тогда мне все равно как, просто хочу, чтобы ты… — О, одно из его секундных колебаний. Блин, они такие милые, что я скоро с ума сойду. — …меня связал. Любым способом, каким хочешь.
Я выбираюсь из его рук и начинаю копаться в остальном лежащем на кровати реквизите. Все-таки надо было получше обдумать кинковую сторону дела. Я бросаю взгляд через плечо, чтобы проверить, не запорол ли все окончательно, но Лори опустился для меня на колени. Я не подумал — и не знал, что можно бы — его об этом попросить, но оно помогает. Его терпение. Понимание. Одобрение. Этот его жест меня так тронул, что я опускаюсь рядом — прямо с кожаным наручником в руках — и целую его. Целую, пока не начинает казаться, что мы никогда не нацелуемся.
И тут я останавливаюсь.
Во рту до сих пор стоит вкус его стонов.
— Залезай на кровать.
Его глаза такие затуманенные, как дождливый день.
— Как мне лечь?
— На спину, руки на перекладине в изголовье кровати.
Лори знает, как я завожусь от такой его позы — когда он вытягивается для меня во весь рост. Его мышцы от этого выстраиваются в ряд, как солдаты. Четко очерчивают контуры тела. Демонстрируют его силу. Согласие побыть беспомощным.
Для меня.
Есть у него такое умение. Из самого себя делать подарок.
И от этого прямо чувствую себя пристыженным.
Если честно, я его реально охрененно уважаю. И чем больше он мне дает — боли, достоинства, стыда, слез, этой слабости, которая, на самом деле, никакая и не слабость — тем больше мое уважение. Мое обожание.
Вот тебе и притворился умудренным опытом. Но мне пофиг. Волноваться буду потом. А это — сейчас, и сейчас я король мира. Ну, король его мира, во всяком случае.
Я стягиваю с себя одежду и забираюсь на кровать, раздвигая его ноги, чтобы сесть между ними.
— Тоби, ты что делаешь?
— Расскажу через минутку.
Естественно, не рассказываю. Он приподнимает голову и смотрит на меня так полувозбужденно-полунастороженно. Охренительно красиво. Я вытягиваю руку и пробегаюсь пальцами по мышцам его пресса, чтобы почувствовать, как они подрагивают. Оказывается, мой красавец-мужчина немного нервничает.
И хорошо. Он мне таким нравится. Это успокаивает собственные нервы и наполняет тело маленькими пожарами. Все для него.
Я беру фиксатор для ног, кажется. Его до странного приятно держать в руке — кожа, замша и металл, одновременно теплый и холодный, и в нем есть вес, который вселяет уверенность. Его настолько же приятно застегнуть на ноге и, судя по звуку, что издает Лори, почувствовать на своем теле.
Интересно, а по ощущениям это как будто я его там рукой держу?
Застегиваю фиксатор на другой ноге, и Лори делает очень длинный медленный выдох, а я на секунду откидываюсь назад, просто чтобы еще раз посмотреть на него. Не знаю почему, но с фиксаторами он кажется еще более голым. А может, они просто привлекают внимание к тому, что, кроме пары кожаных браслетов, на нем ничего. Я нахожу и комплект фиксаторов пошире для бедер. С ними потруднее. Нет, никакого активного сопротивления, не подумайте, но Лори как бы должен недвусмысленно на них согласиться.
И мы оба от этого как бы немного слетаем с катушек.
Тяжелое дыхание, у обоих. Очень твердые члены. Но мои пальцы не дрожат на пряжках, чем втайне даже горжусь. Закончив, я сгибаю его ногу в колене и пристегиваю фиксатор с щиколотки к бедренному с помощью такой штуки с клипсами на концах. Он удивленно ахает от второго щелчка, как будто только что осознал, что я тут делаю. На самом деле, вышло не так уж и туго — хе-хе, пока — но его пятка подведена ближе к бедру, и выпрямить ногу он не сможет. Пока я разбираюсь со второй парой фиксаторов, он стратегически прикрывает тело коленом. Я б, наверное, так же сделал, поэтому спускаю ему это с рук. Пока что.
Понятия не имею, откуда вообще что взялось, но внезапно на меня накатывает волна… даже не знаю, как назвать. Восторга, наверное. Но такого… такого… жгучего и не скажу, что светлого восторга. И тут я понимаю, вот оно: я конченый садист. И это нормально.
Кроме клипс, фиксаторов и веревок, Лори принес еще и целый набор цепей. Я выбираю ту, что покороче, с карабинами на концах. Пристегиваю один из них к кольцу на бедренном фиксаторе, а другой — к хитрому глазку прямо на раме кровати, который я уже давным-давно заприметил.
Не знаю, стоит ли мне загружаться по поводу этих глазков. В смысле, естественно, я не единственный парень, который был у Лори, но вот передо мной явное такое напоминание, что когда-то он здесь лежал для кого-то другого. Обдумываю эту мысль и убеждаюсь, что нет — не ревную. Ну, не по-настоящему. У меня теперь мантра такая: сейчас тут я. Вот что важно. И глазки эти — штука удобная.