Так что, э-э, спасибо, неизвестный товарищ.
Когда я тянусь за вторым коленом, Лори под звон цепи выворачивается из-под моей руки. Похоже, до него дошло, что я тут задумал.
— Тоби… Я не…
— Хватит ерзать. — Он крепче сжимает пальцы, отчего жилы на руках становятся такие бугристые и аппетитные. Ахм. Я дергаю его за ногу, но он все сопротивляется. — Лори.
Он отрицательно мотает головой, зажмурив глаза.
— Я не смогу.
— Сможешь.
— Ты не… Ты не… — Как красиво у него ходит кадык, когда он сглатывает. — …не свяжешь мне руки сначала? Пожалуйста?
Однозначно лучше, чем два из десяти. Только вот есть одна проблемка.
— Я не буду их привязывать.
Он распахивает глаза. И теперь в них определенно некий страх. Блин, так и кончить недолго.
— Ч-что?
— У меня для них будет задание. Так что… ты, ну, подержись за перекладину, как я сказал, ладно? Она твой фиксатор.
Он с протяжным стоном откидывает голову назад. И р-раз — мышцы бедра поддаются, и я пристегиваю последнюю цепь, широко разводя его ноги.
Мать моя женщина, какой же он офигительный. Как распяленная бабочка в рамке коллекционера, полностью выставленный на обозрение. С побелевшими костяшками пальцев, с руками, дрожащими от необходимости поддерживать позу, с вызолоченой потом грудью, которая вздымается от его глубоких отчаянных вдохов. Он уткнулся лицом в плечо, как будто не может вынести даже мысли о том, что я с ним сделал.
Что он позволяет с ним делать.
Потому что мог бы просто взять, отпустить перекладину, сесть и отстегнуться за, ну… пару секунд.
Но он этого не делает. Просто трясется и прячет лицо, потому что больше ничего от меня в такой позе не спрятать. Я нагибаюсь и провожу языком прямо до кончика влажного твердого, как камень, члена, и приглушенный звук, который у него вырывается, такой потрясающе просительный, почти всхлип.
О господи. Я бы мог кончить прямо сейчас, когда его вкус все еще пощипывает язык.
— Лори… Лори… посмотри на меня, мой хороший.
Он мотает головой.
— Ну, давай, не бойся. Посмотри.
И очень-очень медленно он поднимает взгляд. На скулах у него проступили полоски темно-красного румянца, и все лицо такое, будто, ну, и сам не знает, хочет меня или ненавидит. Может, и то, и другое.
— Пожалуйста, — говорит он. — Пожалуйста, не надо. Не надо…
— Что не надо?
Не думаю, что он и сам представляет. Я медленно провожу большими пальцами по расправленным складкам, где бедра переходят в пах, и он сам вроде как невольно подается мне навстречу, отчего цепи натягиваются и звякают в своих швартовах.
Похоже, я верно рассчитал. Дискомфорта он не испытывает — кроме как в психологическом плане — и двигаться может достаточно, чтобы мне почувствовать его реакции. А вот свести ноги или отстраниться от меня у него не получится.
— Что не надо? — повторяю я вопрос. — Да ты же сам хочешь.
— Да, но… — Он говорит так тихо и сипло, что даже не понимаю, как вообще разбираю слова. — Просто… мне… сложно вытерпеть.
— Да, знаю. — Я целую развернутую ко мне внутреннюю часть бедра, и сильная мышца в ней прыгает под губами. — Но постарайся ради меня. Мне ты сейчас нравишься. Такой обалденно красивый.
— А по-моему, смешной, — бормочет он.
— Тогда просто поверь на слово.
Довольно долгое время он молча смотрит на меня, такой раскрасневшийся, и злой, и горячечный, и стыдящийся, а потом его голова падает обратно на подушки, а тело пусть и не расслабляется толком, но чуть подчиняется, открываясь мне навстречу.
Я вжимаюсь между его ног и осыпаю поцелуями живот, бока и выше-выше-выше, докуда дотянусь. Он вздрагивает от каждого, встречая их тихим «ммх» опасливого удовольствия. А когда я зажимаю губами сосок, его горло перехватывает на практически рычании, и он подается навстречу моим прикосновениям, моим зубам. Во рту остается слабый медный привкус. Дзинь.
Когда я наконец отправляюсь обратно, Лори, кажется, уже забыл о том, что надо протестовать или почему для него важно, что он беспомощный, и не беспомощный, и полностью беззащитный передо мной. Остались только мои губы, и пальцы, и ощущения, что я ими пробуждаю. Охерительно, мысленно глажу я себя по голове, приятные ощущения.
Я оставляю ему пару сувениров на память, чтобы не скучал всю следующую неделю. Пошловато, может быть, но а что прикажете делать? Засос около сердца, еще один на боку у талии, третий на бедре. И он так сладко стонет и разглядывает меня из-под подрагивающих ресниц, когда я его кусаю.
Я опять устраиваюсь между его ног и игриво так целую самую верхушку члена, отчего тот дергается и сочится смазкой — вон, уже целая лужица натекла на живот Лори. А яички подтянулись близко к телу все такие нежные, аппетитные и запретные, как фрукты на базаре гоблинов. Мне так и хочется взять их в рот и сосать, пока удовольствие не перерастет в проклятие, и я без них жить не смогу. Или, ну, знаете, что-то типа того.
У меня от Лори слегка едет крыша.
Потому что, ох, блин, о господи, как я его скрутил — что зад весь как незащищенная лощина с тугим узелком темноты прямо в ее сердце, который меня практически умоляет нажать, проникнуть внутрь и поставить свою печать на Лори.
— Правил два. — Я окончательно и бесповоротно ошалел, и мне плевать. — Ты останавливаешься, когда я скажу, и кончить можешь, только когда я буду внутри тебя. — Нет, слишком расплывчато. Как показал опыт последних недель, внутри человека можно оказаться разными способами, и его даже не всегда нужно при этом трогать. — Когда мой член будет у тебя в заднице.
— Хорошо.
— Так, какие у нас правила?
Сперва он просто приоткрывает рот, не издавая ни звука. И после формирует слова медленно, словно я как-то умудрился его одурманить.
— Остановиться, когда ты скажешь. Не кончать, пока ты… меня не трахнешь.
— Членом. — Мои пальцы скользят по его заду, чтобы недвусмысленно дать понять, что я имею в виду, и у него по всему телу прямо бегут мурашки.
— Пока ты меня не трахнешь членом.
— Верно. Так. — Целую край его колена. — А теперь возьми себя в руку.
— Что?
Опять я его ошарашил. Оказывается, мне это нравится.
— Я же сказал, что у меня есть планы на твои руки. Положи ладонь на член.
— И… — Я почти вижу, как до него доходит. — …остановиться, когда ты скажешь?
— Ага. — Я широко улыбаюсь в ответ и утыкаюсь носом в его ногу.
— О боже. — Он отлепляет пальцы от спинки кровати и с большой осторожностью обхватывает ими свой ствол. Не знаю, что он при этом чувствует, но тело его как бы одновременно содрогается и съеживается. — О боже. Тоби. — За чем следует странный нервный смешок. — Твое главное оружие — это пособничество.
Не уверен, на что он намекает. Мне честно просто нравится на него смотреть. Все те мелкие реакции, которые пропускаешь, когда сам вовлечен в процесс. Типа скольжения кожи по коже, какой звук при этом получается — грубый и шелковый шепоток. Сила его ладоней, на которых отчетливо проступают все косточки. И как напрягаются мышцы, когда на него накатывает волна наслаждения.
А лицо? Мама родная. Я бы на него вечно смотрел. Как подрагивают ресницы. И как он иногда сжимает веки так крепко, будто ему больно. Но вот рот — рот при этом сам такой мягкий и звуки издает тоже мягкие-мягкие.
Пока Лори ласкает себя, я перебираюсь к нему под бок и просовываю палец между губ. И он просто со стоном принимает его, словно это и не палец вовсе, а мой член. Мой, блин, дар.
И я как бы обливаю его спермой.
Чего в мои планы абсолютно не входило.
Оно вообще возникло из ниоткуда, как такой реально смачный чих. Белый свет в мозгу. Бам. Долбаный оргазм, каким-то образом высосанный из моего долбаного пальца.
Так что на хер план.
— О господи. — Лори. Хотя мог бы сказать любой из нас. Он содрогается, как будто огретый хлыстом или чем-то вроде, пока мой член исходит спермой на его грудь и бок.