Елки, как развратно он выглядит. Охрененно развратно. С ногами врозь, раскрасневшийся, в поту и брызгах семени, с одной рукой на напряженном члене, пока другая все еще сжата вокруг перекладины спинки кровати. Доведенный до исступления мужчина, наполовину в цепях, наполовину свободный, в ожидании секса и покрытый его следами.
Я вынимаю у него изо рта свои влажные пальцы, сажусь между ног и легонько обвожу там, пока его зад не становится блестящим от влаги, словно губы.
— О господи, — повторяет он. Медленно, как будто они налились тяжестью, открывает глаза и через всю кровать смотрит прямо в мои. — Тоби.
Ух ты. Он все умудрился вложить в одно только имя. Надежду, и страх, и желание, и эмоции, которые, наверное, я сам надумал, и от которых мне так тепло внутри. И будто бы хочется дать это же самое и ему.
— Я здесь. С тобой. — Трусь щекой о внутреннюю сторону его бедра. Вот бы иметь пахучие железы, как у кошек — тогда он бы принадлежал мне при каждом прикосновении, и все другие кошки знали бы, что это мое. Может, мне стоит завести свой фирменный одеколон или что-то вроде? Как в той песне Бритни Спирс[15].
— Ты сейчас просто потрясающе смотришься.
Он мотает головой. Но в дыхании появился надрыв, нетерпение, а ладонь ходит все быстрее и жестче по члену, и звук трения кожи о кожу уже напоминает не шепот, а крик.
— Потрясающе-потрясающе. Стой.
Кажется, он уже настолько затерялся в удовольствии, что еще бы немного, и забыл. Не знаю, что мне делать, если он не подчинится, или если я все переоценил, и Лори кончит до моего разрешения. Но его я не переоценил. С громким стоном откуда-то из глубины горла он отрывает руку от члена и швыряет ее обратно на перекладину кровати. И я вдруг так охренительно им горжусь и так сгораю от желания. Хочу причинить ему боль и порадовать, заставить страдать и сделать счастливым, и все мысли только о том, какое охеренное чудо, что вот сейчас, с ним, мои желания совершенно друг другу не противоречат.
Это еще и тот самый момент, когда я понимаю, что окончательно, бесповоротно и безнадежно влюбился. В мужчину, которого знаю и совершенно не знаю.
И теперь я уже не смогу притворяться, что для меня наши с ним встречи — это только секс.
Никогда они такими не были и никогда не будут.
Я его люблю. И люблю вот это все. И одно неразрывно связано с другим.
И пока он лежит, тяжело дыша, нахмурив брови в агонии от запрета, я перелезаю через него. Вообще-то это я за смазкой пошел, о которой до того совершенно забыл, но по пути дарю ему поцелуй, и он так мило, практически неуверенно открывается и впускает меня к себе в рот.
Поцелуй влюбленных, в котором языки переплетаются, как наши тела.
Когда я пытаюсь отстраниться, он со всхлипом выгибается, чтобы не разрывать контакт, так что я падаю обратно, и мы целуемся, целуемся и целуемся. Я так глубоко в нем, в гнезде из его согнутых коленей, и мне хочется признаться ему — сказать три волшебных слова, которые я еще никому, кроме членов семьи, не говорил — но не уверен, что это будет честно, когда другой человек связан, и ему запрещено кончать. Может, после, если мы опять так же поцелуемся.
На этот раз он меня отпускает, и мой член подпихивает его член, когда я тянусь за тюбиком. Мне нравится эта неуклюжая близость.
— Теперь можешь снова себя трогать, — говорю я, возвращаясь на позицию.
Он со свистом выдыхает и обхватывает ствол ладонью, медленно проводя ей вверх-вниз, как будто боится получить удовольствие.
Я обмазываю пальцы лубрикантом и тру их друг о друга, чтобы согреть. А когда касаюсь Лори, он реагирует всем телом — член дергается и сочится смазкой, а голова падает в подушки, обнажая незащищенное подрагивающее горло с проклюнувшейся щетиной.
Я нажимаю пальцем и практически не встречаю сопротивления. Он меня хочет. Ужасно хочет.
— О… боже… да.
Внутри Лори все жаркое, тугое и сильное, и я чувствую его вокруг себя — как мой палец сжимают в греховном объятии. И достаточно только представить, как оно будет с членом, чтобы тот встал в срочном порядке.
Я двигаю рукой вперед-назад, просто поддразнивая так, да еще и потому, что мне нравятся ощущения и сам вид — тело, жадно и отчаянно засасывающее мой палец. И Лори уже как бы вжимается в цепи, все больше открывается и тихо вздыхает с каждым моим толчком, качаясь бедрами навстречу и двигая рукой в том же ритме.
Я просто взгляд не могу оторвать, засмотревшись, как он становится все более необузданным. Бесстыдным.
В какой-то момент мой палец едет на смазке и выскальзывает из него, совершенно непреднамеренно, но с офигенным результатом.
Потому что Лори неуклюже дергается за ним, чуть ли не привстав с кровати, с возгласом: «Нет, пожалуйста, только не останавливайся».
И конечно же я останавливаюсь. И вместо этого обвожу его по краю скользкой подушечкой пальца еще, и еще, и еще. И кажется, умудряюсь немного его сломить, потому что он вдруг начинает умолять, и умоляет, и умоляет. Слова обрываются на середине, чтобы потом высыпаться разом из его рта, как жемчужины с порванной нитки бус.
И я клянусь — я в жизни ничего сексуальнее не видел. И во мне опять просыпается этот темный жгучий восторг, словно какой-то коварный когтистый монстр, который практически мурлычет.
— Да-а, ты меня и правда хочешь, а? — говорю я, а дыхание при этом сбивается не хуже, чем у него. Вот тебе и изобразил невозмутимость. Хотя по сравнению с Лори я, блин, Снежная Королева.
— Да… Хочу. Пожалуйста.
Он такой красивый, и мой монстрик так доволен, что я должен это как-то вознаградить. Засаживаю Лори два пальца и выдираю из него глубокий, восхитительный, чуть надорванный стон. Честно говоря, не знаю, что я делаю. По правилам вроде бы надо целиться куда-то вперед и вверх, чтобы выбить джекпот, но, может, у меня и так неплохо получается, потому что Лори как будто свихнулся и трахает мою руку, а каждый его вдох превращается в горячечный всхлип.
— Ничего себе. — Я смотрю на него в блаженном ошеломлении. — Да ты прям реально такое обожаешь.
Он изгибается и хватает ртом воздух.
— Д-да. Я… Я… обожаю.
— Чтобы в цепях и в моем распоряжении.
— Да, да, я твой.
Мой. Сердце просто тает, оставляя за собой лужицу крови, кусочки эластичных трубок и мокрую сладкую вату.
— Кстати говоря, тебе, пожалуй, пора остановиться.
Из его горла вырывается еще один невероятный звук. Чистое отчаяние.
— Тоби?..
— Стой.
И каким-то образом он подчиняется. Обе ладони сжимают перекладину, грудь ходит ходуном, член подрагивает, а задница до сих пор заглатывает мои пальцы.
— Пожалуйста… Мне нужно… — И как произносит-то, тихо, несчастно. — Пожалуйста.
Я улыбаюсь в ответ, и любовь прямо хлещет через край.
— Что пожалуйста? — У него появился какой-то влажный блеск в глазах. Мама родная, он что, плачет?
Это плохо?
— Что ты хочешь?
— Тебя. — На этих словах он поднял голову и уставился на меня своими серебристо-золотыми глазами. Такая секунда полной трезвости мысли, которую он как-то умудрился мне дать.
— Можешь снова себя погладить.
— Не могу. Тогда я…
— Гладь.
По-моему, мозги у него окончательно отключаются еще до того, как ладонь доходит до члена. Все тело при этом вытянулось в струну и подрагивает, раскрывшись. А звуки, что он издает, больше похоже на стоны боли, чем удовольствия, и все это такое охеренно потрясающее, прямо как он сам. Если честно, я до чертиков люблю, как он страдает. Мне от этого просто неприлично хорошо, как будто изнутри все превращается в карамель.
— Покажи, как ты меня хочешь.
— Боже, Тоби, — стонет он, — ты что, сам не видишь? Какого хрена?
Технически получается «скажи», а не «покажи», но оказывается, мой садизм до буквоедства не простирается. Рад знать.
— Да, но мне нравится, когда тебя прямо трясет и ты весь такой шлюховатый. — На этом слове его выдох превращается в тихий стон стыда. Черт. Это уже лишку, наверное. — В хорошем смысле шлюховатый. Когда, ну, знаешь… для меня.