— Понимаю. — Я поцеловал его одними губами и все равно почувствовал вкус соли. Он с не самым тихим хлюпаньем втянул носом воздух где-то в районе моего воротника.
— Однажды весь отряд деда в Африке распался — кого убили, кого оттеснили — и их осталось только трое, и они, все умирающие от голода и побитые, пытались прорваться к своим. Но между ними и Британской армией было целое заминированное поле, и двое других сказали типа: «Ну все, занавес». Но дед им такой ответил: «Ни за что. Я из полка Джейкоба, и я первый буду у стены, когда немцы нас нагонят». И он просто взял и провел их через все… все, на хрен, минное поле, понимаешь? Пацан из Ист-Лондона, чье имя, кроме меня, никто и не вспомнит.
О господи, Тоби, мой Тоби. Я крепко его обнял, хотя, на самом-то деле, чувствовал, что это как раз он меня обнимает. Окружает собой и своей глубокой и неистовой любовью.
— Тоби…
— Да?
Что?
— Пойдем в кровать?
Он моргнул, и мокрые ресницы пощекотали мне шею.
— И ты еще спрашиваешь. Да не вопрос.
Мы выпутались из рук друг друга, встали — в моем случае с легким хрустом. Я протянул ладонь, он ее принял, и вдвоем мы поднялись наверх.
Я раздел его, уложил и накрыл своим телом, а он согнул ноги в коленях и обхватил ими меня.
— Мне кажется, я никогда не сделаю ничего невероятного.
— Ты и так уже невероятный, — были последние внятные слова, что я ему сказал тем вечером.
На следующее утро он разбудил меня поцелуем, чашкой чая и тарелкой его непередаваемо вкусной яичницы. После вечерних откровений мы оба немного стеснялись, но даже это доставляло своеобразное удовольствие. Я столько раз уползал в синяках, почти удовлетворенный и слегка пристыженный после полуанонимных встреч, что они уже сливались в памяти, но не помню, когда еще все было вот так. Возможно ли вообще дожить до тридцати семи лет и ощущать себя настолько обновленным?
— Лори?
Тоби растянулся на животе, болтая ногами в воздухе, полностью обнаженный, и серебристые лучи солнца стекались ему на спину, подсвечивая изгиб ягодиц. Такой непринужденный, красивый, эротический сон в духе Уайльда во плоти. И только для меня. Боже. Получается, вот что теперь в моем вкусе? Мальчики-Гиацинты[18]? Или же можно сказать, что в моем вкусе сейчас просто один Тоби?
— Да?
— А что у тебя в комнате Синей Бороды?
Этого вопроса стоило ожидать — Тоби ничего не забывал — но меня все же шарахнуло так, что кровь зашумела в ушах.
— Ничего. То есть, почти ничего. Так, несколько памятных вещей. Вся комната в основном пустая.
Он уперся подбородком в ладонь и хитро меня оглядел.
— В основном пустая, если не считать розы под стеклянным колпаком, что медленно вянет, лепесток за лепестком, и типа ждет, когда ты снова научишься любить[19].
На секунду показалось, что я разозлился, но нет — оказывается, рассмеялся. Странным таким смехом, пронизанным болью. Это что же, он меня и правда так видит? И мою любовь такой же абстрактной и нелепой, как в сказках?
— Ладно. Если хочешь, можешь посмотреть.
Он спрыгнул с кровати — совершенно другое существо по сравнению с дрожащим мальчиком, который вцепился в полотенце, отказываясь показать мне свое тело — и экспроприировал мой халат. Я с некоторой неохотой отложил «Таймс», надел брюки и последовал за ним.
Комната выглядела в точности такой же, какой я ее оставил. Первое воспоминание, которое она навеяла, оказалось не о Роберте, а о той ночи, когда мы познакомились с Тоби. Когда я стоял тут и постыдно плакал о себе и, возможно, о Тоби, если б только понял это в тот момент.
Сейчас на его лице, обращенном к потолочному окну, было недоумение.
— Э-э, я, конечно, ожидал… ну, не вот темницу… но… что-то такое…
— Я же говорю, здесь ничего нет. Когда-то это было частью пространства, которое мы использовали. А сейчас просто комната, которая у меня простаивает.
— А вот, — указал он на деревянный сундук возле дальней стены. — Не тело ж вы там запрятали, так ведь, мистер Тодд[20]?
Я был не в игривом настроении.
— Там лежат вещи, Тоби. Вещи, которыми мы пользовались с Робертом, понятно?
— Слушай, мы не обязаны тут торчать. Мне просто стало интересно, но если у тебя от этого сволочное настроение, то давай не будем.
Господи. Я прямо слышал обиду в его голосе.
— Нет. Нет, все нормально. Извини. Вот, смотри. — Я прошел к сундуку и поднял крышку, открывая его глазам… все. Начиная с лежащих сверху наручников, которые принес, когда он захотел меня связать, и я… позволил. Одно воспоминание о той ночи наполнило тело жаром от страха, унижения и блаженства.
Незаметно подкравшийся Тоби заглянул внутрь и ахнул. Я тогда был не слишком аккуратен и просто свалил веревки, цепи, плетки и игрушки в одну кучу, и так они теперь и лежали — все вперемешку, лишенные контекста, забытые и, положа руку на сердце, своеобразные. У меня уже не первый год возникали слабые поползновения все это выкинуть, но я как-то ухитрился сдержаться. Это не было бы похоже на начало новой жизни. Скорее на потерю надежды. Надежды не на Роберта, но на что-то.
— Я половину из этих штук даже не знаю, — произнес Тоби. Не могу сказать, что именно звучало в его голосе: ужас или восхищение.
— Ну, можешь спросить у меня, и я расскажу. — Далеко. Я сейчас был так далеко.
— Веревок у тебя прилично так.
— Да. Роберт… они… они ему нравились.
Он бросил на меня взгляд поверх плеча.
— Это ведь парень твой бывший?
— Он не был моим парнем.
— У тебя прямо пунктик насчет этого слова, как я посмотрю.
— Оно слишком поверхностное. Я хотел сказать, что Роберт был моим другом, и любовником, и партнером — мужчиной, с которым я бы захотел прожить всю жизнь.
Тоби выпрямился, и крышка сундука захлопнулась с глухим стуком. На его лице застыло ровное, ничего не отражающее выражение, глаза как будто лишили их обычного блеска.
— Ты серьезно до сих пор не можешь о нем забыть, а? После… сколько уже прошло?
— Шесть лет, почти. Мы были вместе двенадцать.
— Тебе не кажется, что это уже практически можно назвать… ну, ты понял… жалким зрелищем?
Я слишком устал, чтобы хотя бы разозлиться на него.
— Возможно, Тоби. Очень даже возможно.
Повисла долгая пауза.
— Что, и это все? — Его рука взметнулась в жесте всеобъемлющего, почти комичного, бессильного протеста. — И это все, что ты мне хочешь сказать?
Я мог бы притвориться, что не понимаю, о чем он, но прекрасно понимал, и он был прав. И заслужил большего.
— Я не о нем не могу забыть. То есть я любил его, а любовь не берет и проходит, когда становится обременительной. Но тут дело в потере… всей жизни, думаю.
Я присел на сундук. Слишком поздно, Пандора.
Секунду спустя Тоби примостился рядом, прижав колено к груди.
— Слушай, есть куча людей, у которых в жизни были не одни успешные отношения. Некоторые разведенные даже — представляешь, вот больные — женятся повторно.
— Да нет, я все понимаю. Но… — похлопал я сундук, — есть еще и вот это. Первое время я говорил себе, что оно не главное. И старался знакомиться с людьми, которых мог бы полюбить. Но в конечном итоге все упиралось в БДСМ.
— Потому что, — неуверенно спросил он, — тебе без него никак?
Никогда не любил думать о подчинении как о какой-то необходимости, потому что такие мысли лишали меня права выбора и сводили все, чего я хотел и жаждал, что заставляло млеть от восторга, к беспомощному непреодолимому влечению. Что мне требовалось — так это иметь возможность самому решать, разделять или нет с кем-то подобные желания, а не чтобы они просто исполнялись. Когда я в последний раз об этом думал? А с момента, когда озвучивал кому-то свои мысли, времени прошло еще больше. Но ведь, как правило, я не предлагал, а собеседники не спрашивали.