— Нда. — Он нахмурился, лицо вытянулось в череду резких обиженных линий.
— Я не имел в виду что-то оскорбительное. Просто понимаешь, главное не что ты делаешь, а… — Я помедлил, пытаясь сам понять, что хочу сказать. — …а что оно значит.
«О. О, вот оно что».
Судорожно заглаживая свою небрежность, я наткнулся на основополагающее для меня же зерно истины, скрытое так глубоко в сердце, что и сам забыл про него. И пытаясь донести смысл до Тоби на голом инстинкте, я вместо этого вернул его для себя.
Главное не что ты делаешь, а что оно значит.
Голова на секунду пошла кругом от осознания. А потом осталась одна боль. За ней хлынула череда воспоминаний, накопившихся за три года безнадежных, бессмысленных случайных связей. Нужных в тот момент, но оказавшихся совершенно не тем, чего я хотел, и даже близко не похожих на то, что мне требовалось. И какими пустыми они смотрелись сейчас, когда появился Тоби. Как же делиться таким мерзопакостным прошлым с этим прекрасным мальчиком?
Не думаю, что я что-то сделал или сказал, но, похоже, некий обрывок моих мыслей отразился на лице, или их выдало тело, потому что Тоби внезапно оказался у меня на коленях, прижимаясь и целуя.
— Я так рад, что тебя встретил, — сказал я ему.
Так серьезно, насколько вообще был способен.
Позже мы покидали все обратно в сундук, кроме плетки, которую Тоби до сих пор держал в руке. Он пропускал хвосты сквозь пальцы, и шорох замши на коже его ладони казался одновременно невыносимо громким и невыносимо чувственным в тихой и практически пустой комнате.
— А что если мне захочется тебя высечь? — спросил он.
— Ну, с такой тебе вряд ли удастся. Слишком мягкая.
— Да, знаю. Я просто думал… — он замялся.
— Ты ведь раньше с плетками никогда не практиковался, так?
Он пожал плечами.
— Что я могу сказать? Общеобразовательная школа. Плетки не входят в программу.
— Тогда инстинкты у тебя верные, потому что эта как раз подойдет. — Мои слова частично разогнали его угрюмые настроения, уголки губ Тоби приподнялись в легкой улыбке. — Ты не… слишком высокий, так что, боюсь, с подбором плетки под свою руку будет морока.
— Весь мир против меня. — Он картинно положил ладонь на лоб и пошатнулся.
— Боюсь, что так, милый. Большинство хлыстов сделаны не с расчетом на… э-э…
— Недомерков?
Я кивнул.
— Но с этой проблем не возникнет. Хвосты у нее не слишком длинные, а рукоятка должна быть удобной. — Я положил руку поверх его ладони и показал, как найти центр тяжести, а потом подправил хватку, чтобы он держал плетку правильно. — Здесь главное — работа запястья.
Тоби как-то странно, с придыханием, вздохнул.
— Что, слишком?
— Да нет, просто… безумно возбуждает. Что ты мне показываешь, как… чтобы я… на тебе. Ты даже не представляешь, как я сейчас распалился.
Свободной рукой я залез между складок халата и обнаружил там подрагивающий налитый член.
— Ну, я имею некоторое представление.
Тут он заерзал и залился смехом, и я расхохотался вслед, накладывая этот момент, как свежий слой краски, на старые, потрескавшиеся воспоминания.
— Но смотри… — бесстыдно вжался он в мою ладонь — …я все еще не уверен, что мне хватит духу ударить ей живого человека.
— Показать тебе?
Повисла небольшая пауза.
— Э-э… эм… звучит, наверное, странно, но не думаю, что мне понравится. То есть в принципе. Это как я знаю, что не хочу спать с девчонками, хоть и не пробовал ни разу. Извини.
— Я и не прошу тебя подчиняться.
Он вывернул шею и скептически на меня воззрился.
— То есть связать и отхлестать — это с какого-то перепугу не подчинение?
— Связывать я и не собирался.
— Ах, ну, тогда, конечно, совсем другое дело.
— Тоби, решать в любом случае тебе, всегда. Но, думаю, все упирается в то, в чем по-твоему заключается доминирование и подчинение: в действиях или в людях.
Он помолчал и ответил:
— Ну, наверное… власть у того, кого ты ей наделяешь. — Он опустил глаза на плетку, опасливо ее оглядел. — И как ты это себе представляешь? Я… Я, честно сказать, боюсь боли, как последняя тряпка.
— Больно не будет. Наоборот — я сделаю так, чтобы ты испытал наслаждение.
— От порки?
— Обещаю.
Он вздохнул и пихнул плетку в мою протянутую ладонь.
— Блин, у меня точно крыша поехала.
— Спасибо. Можно снять с тебя халат?
— Давай, — кивнул он, чуть помедлив.
Я развязал узел и стянул с плеч тяжелую ткань, которая кучей свалилась на пол.
В комнате не было холодно, но обнаженный Тоби инстинктивно поежился и посмотрел на меня чуть округлившимися глазами, которые, вдруг понял я, при дневном свете оказались голубыми, как у котенка.
— Что-то я сейчас, — сказал он, — не чувствую себя особо доминантным, чтоб ты знал.
Бросив плетку, я притянул его к себе и поцеловал. Сначала губы, потом шею, плечи, ключицы — мягкое и незыблемое восхваление, которое напомнит, что это я ему служил, души в нем не чаял и все, что хотел — лишь доставить удовольствие.
Когда он возбудился, тяжело задышал и опять начал ежиться, но уже совсем по другим причинам, я развернул его лицом к стене, уперев в нее ладонями. Он простонал, практически жалобно проскулил, и вздыбил плечи, теряя энтузиазм прямо у меня на глазах. Накрыв его собой, я ласкал и любил Тоби руками и ртом, пока скованность не ушла, а его тело не стало теплым и податливым под моими прикосновениями.
Кажется, он даже не заметил, когда я отстранился, чтобы поднять с пола плетку, но стоило хвостам медленно проехаться ему вверх по спине, как он вздрогнул и шумно выдохнул. Какое-то время я продолжал так водить, чтобы дать ему привыкнуть к ощущению замши на коже, к весу и шершавости ремешков.
— Ты знаешь, куда можно бить?
— Ага. — Его голос был глубоким и хриплым от наслаждения. — В инете все написано. Спина, задница, нельзя по позвоночнику и почкам.
Я уже давно не держал в руках плетки, а не хлестал ею кого-то и того больше. Но она удобно лежала в ладони — знакомый вес, ожидаемый ход. Я немного попрактиковался, стегая воздух, пока рука и запястье не вспомнили, как заставить ремешки попадать туда, куда хотелось.
И тут я замялся, уставившись на обнаженную спину Тоби и чувствуя неожиданную неловкость. Подумать только — стою здесь, ни к чему не привязанный, с плеткой в руках и все равно жду ободрения.
— Если… Ты же… Ты ведь не против, да?
— Ага. Вообще не против. Так хорошо-о. — Он отвел назад плечи, подставив мне свое тело. — Я тебе доверяю. Ну, во всем.
— Постарайся не двигаться, а то вдруг… я… — Промахнусь. Захлестну концами бок. Причиню тебе боль.
— Обещаю.
Я придвинулся ближе и поцеловал его в шею у затылка, потому что он обожал, когда его туда целуют. В ответ Тоби тихо простонал, но, как и обещал, не шевельнулся. И я опять сделал шаг назад, собрался и начал. Поддразнивать, соблазнять, снова восхвалять, но на этот раз с помощью тридцати мягких, как масло, замшевых лоскутов, легко падающих на кожу его спины.
Сперва Тоби сжался, мышцы рук напряглись в ожидании боли, которую я ему никогда не причиню намеренно. Но, привыкнув к размеренному ритму моих махов, к поглаживанию и тяжелым, ласкающим ударам замши и к зарождающемуся под кожей теплу, он вновь расслабился и уронил голову между вытянутых рук.
— Хорошо-о, — пробормотал он, — как хорошо.
Его удовольствие улеглось внутри меня, грея, словно виски, и прогнало последние колебания. Я совершенно растерял все навыки, но сейчас ремешки двигались настолько нежно — просто под весом плетки и направляемые запястьем — что я бы, наверное, мог продолжать столько, сколько он захочет. На деле прошло около пятнадцати минут, и мой Тоби раскраснелся, обмяк и тихо постанывал при каждом касании плети.
Какой он был красивый. И мне, как всегда, до зубовного скрежета хотелось его, хотелось подарить ему наслаждение. И в то же время я почувствовал болезненный укол совести, видя, как он реагирует, с какой честностью, понимая, сколько всего он мне дал и сколько я сам от этого захотел дать ему в ответ.