Он глотнул воздуха, а потом — виски с содовой.
— Господи, мальчик мой, — говорит он мне, — ведь это мог быть мышьяк. Я и не подумал об отравлении.
Я ему на это:
— Доктор, это могут быть только разговоры. Во всяком случае кто-то этим очень обеспокоен. Узнаем кто, — и все дело выясним. А теперь займемся Эпрон-стрит.
— Я внимательно слушаю, — заверил Кэмпион, стараясь скрыть охватившее его возбуждение. — Речь идет о доме Палинодов?
— Еще нет. Прежде нужно заняться самой улицей. Это очень важно. Небольшая, скорее узкая, по обе стороны — маленькие магазинчики. На одном конце часовня какого-то религиозного братства, теперь Театр Тесписа — безвредный, но с амбициями. На другом конце Портминстер Лодж — усадьба Палинодов. За последние три десятка лет район этот изрядно обеднел, а вместе с ним и Палиноды. Теперь некая престарелая актриса из ревю сдает в этом доме комнаты. Ипотека кончилась, она унаследовала известную сумму, а ее собственный дом был разрушен во время бомбежки, вот она и перебралась со своими прежними жильцами на Эпрон-стрит, взяв под крылышко семейство Палинодов.
— Мисс Рапер — моя добрая знакомая с давних лет.
— В самом деле? — Светлые щелки глаз явно расширились. — В таком случае скажите мне вот что: она могла бы писать эти письма?
Брови Кэмпиона взлетели над очками.
— Мне трудно судить, не настолько хорошо я ее знаю, — буркнул он. — Скорее она на такое не способна.
— И я так думаю. Я… Я ею просто восхищаюсь! — Люк говорил откровенно. — Но никогда ведь не знаешь, верно? — Он выставил свою могучую ладонь. — Только подумайте. Одинокая женщина, счастливые дни миновали, осталась только скука да ненависть этих старых развалин. Может, они и именуют ее «дорогая наша благодетельница», а она старается поддержать дом на уровне… — он запнулся, потом порывисто заявил: — Не подумайте, что я ее в чем-то обвиняю. У каждого в душе есть темные закоулки. И мне кажется, что выявляют их только обстоятельства. Я ни в чем не упрекаю бедняжку, просто хотел бы знать. Может быть, она намеревалась избавиться от всего этого сборища и не знала, как это сделать. А может, потеряла голову из-за доктора и хотела ему насолить. Разумеется, для таких вещей она несколько старовата.
— Кто-нибудь еще входит в расчет?
— Мог ли писать кто-то еще? Человек пятьсот. Любой из пациентов доктора. Он набрался весьма странных манер с той поры как женился на своей бабище. А теперь вернемся к улице. Не могу заниматься всеми домами по очереди, иначе до ночи не кончим. Вы пока выпейте. Но постараюсь описать ее общий характер. На углу, напротив театра, — магазин колониальных и скобяных товаров, хозяин родом из деревни, но в Лондоне живет лет пятьдесят. В магазине хозяйничает так, словно это торговая фактория, затерянная где-то в лесной глуши. Предоставляет кредит. У него вечные неприятности, сыр держит рядом с парафином и очень переменился после смерти жены. Палинодов знал всю жизнь. Их отец помог ему сделать первые шаги в Лондоне, и если бы не он, под конец месяца они умирали бы от голода.
Рядом с магазином — угольный склад. Хозяин — человек здесь новый. Потом кабинет врача. Дальше овощной магазин. Очень милые люди; у них множество дочерей с размалеванными лицами и немытыми руками. Далее, мистер Кэмпион, аптекарь, — он понизил голос, но даже тогда сила его была столь велика, что дрожала деревянная обшивка. Внезапная тишина, когда eta умолк, стала отдыхом для ушей.
— Аптекарь важнее всех? — подтолкнул его собеседник, увлекшийся нарисованной картиной.
— Папаша Уайлд даже в кино был бы любопытен, — пояснил Чарли Люк. — Что за заведение! А какие товары! Вы когда-нибудь слышали о «Сиропе от кашля матушки Эплъярд, излечивающем также внутренности»? Разумеется, нет, но могу ручаться, что ваш дедушка им пользовался. И, если хотите, вы его получите, причем в оригинальной упаковке. Там десятки заваленных всякой всячиной маленьких шкафчиков, а пахнет, как в спальне старой девы, так что голова идет кругом. И посреди всего этого восседает, как король, папаша Уайлд, смахивая на вашу бабушку, с крашеными волосами, вот с таким воротничком, — он задрал подбородок и вытаращил глаза, — с черным галстуком и в нанковых брюках. Когда старый Джо Боулс с сыном Панталоне выкопали мисс Рут Палинод, а мы все мерзли, дожидаясь, пока мистер Доберман заполнит свои проклятые протоколы, должен признать, я подумал о папаше Уайлде. Не хочу сказать, что он написал что-то подобное, но готов побиться об заклад, что это взято с его аптечного склада.
— Когда будут готовы анализы?
— Пока есть предварительный результат. Полное заключение — не раньше вечера. Надеюсь, до полуночи. Если яд был дан сознательно, разбудим похоронных дел мастеров и немедленно выкопаем брата. Такой у меня приказ. Терпеть не могу подобной работы. Столько камней и вони… — он встряхнул головой, как мокрый пес, и отпил большой глоток виски.
— Речь идет о старшем брате, если я правильно понял? Старшем из Палинодов?
— Да. Об Эдварде Палиноде, умершем в возрасте шестидесяти семи лет в марте месяце. Сколько прошло? Семь месяцев. Интересно, в каком он состоянии. Это сырое старое кладбище, и процесс разложения прогрессирует быстро.
Кэмпион усмехнулся.
— Мы остановились в темном аптечном складе. Куда пойдем дальше? Прямо к Палинодам?
Инспектор помолчал, глубоко о чем-то задумавшись.
— Пожалуй, можно, — неожиданно легко согласился он. — По другую сторону улицы только старый зануда Боулс, вход в тупик, где когда-то были конюшни, потом банк — маленький филиал Банка Клоджа — и подозрительная забегаловка «Под Лакеем». А теперь, пожалуйста, переходим к самому дому. Он стоит на углу, по ту же сторону, что и аптечный склад. Большой, на высоком цоколе, невозможно запущенный. С одной стороны — небольшой дворик, якобы садик, посыпанный песком и обсаженный лавровыми кустами. Сейчас там полно бумажных пакетов и котов.
Он умолк. Былой энтузиазм испарился, глазами-щелками инспектор всматривался в Кэмпиона.
— Знаете, что, — сказал он с неожиданным облегчением, — мне кажется, что сейчас я могу показать вам капитана.
Тихо встав, он с неожиданной ловкостью, характерной для очень сильных людей, снял большой оправленный в раму такат — рекламу ирландского виски, — который висел посреди стены. За ним находилось застекленное окошко, сквозь которое бдительный хозяин мог сверху обозревать общий зал. Перегородки, разделяющие части бара, расходились от главной стойки, словно спицы колеса, и в каждом отсеке толпился народ. Оба наклонились вперед и взглянули вниз.
— Я его вижу, — шепот Чарли Люка походил на отдаленную артиллерийскую канонаду… — Он в баре. Высокий старик вон там, в углу. В зеленой шляпе.
— Тот, что разговаривает с Прайс-Уильямсом из «Сигнала»? — Кэмпион заметил прекрасной лепки голову самого прожженного из лондонских криминальных репортеров.
— Прайс ничего не знает. Ему скучно. Посмотрите, как он зевает, — тихо заметил детектив. Это был глас эксперта, опытного, терпеливого, поглощенного своим делом.
У капитана сохранилась явно армейская выправка. Было ему уже под шестьдесят, и он без проблем встречал старость, сохраняя стройность фигуры. Волосы и тонкие усы были подстрижены так коротко, что цвет их определить стало трудно — ни светлый, ни седой. Кэмпион не слышал его голоса, но допускал, что хоть и приятный по тембру, он явно был легкомысленным. Догадывался также, что кисти рук его сверху покрыты коричневыми пятнами, как шкура жабы, и что он, вероятно, носит неброский перстень и всегда имеет при себе визитки.
Кэмпиона удивило, что сестра такого человека могла считать кусок картона с автомобильной вуалью головным убором, и он сказал об этом. Люк торопливо извинился.