Тот же Гавриил Качалин, который являлся тогда государственным тренером, бывал в команде ВВС на установках перед играми, где Всеволод давал указания каждому игроку: «Я был у Боброва на установке, когда он излагал тактический план ведения игры. Мне запомнилась широта его взглядов на игру. Он, видно было, продумал как следует игру, взвесил возможности своей команды и противника. Я все команды знал — знал, чем они дышат, всех игроков знал. Мне показалось, что он дал план такой, какой дал бы я. У меня не расходились с ним мнения по этому поводу.
Скажем, этого игрока надо взять персонально, а этому игроку надо навязать что-то и подчинить его своей воле. Вести игру надо с учётом того, где мы сильнее, — больше правой стороной. И так далее. Я видел, как внимательно слушали его подопечные. Никто не разговаривал, все слушали Боброва. Все смотрели на него и ловили каждое его слово. Меня поразила глубина его мысли. Видимо, мысленно он уже провёл матч с противником, всё учёл и выложил свой план игрокам.
Вопросов не было, потому что всем всё было ясно. Все понимали, что план тренера — это наиболее правильная форма ведения игры с данным соперником. Я не помню, о какой команде шла речь, но помню, что в том матче команда ВВС выиграла... С Всеволодом Бобровым мы особенно близки не были, но как тренеры — единомышленники».
В своих мемуарах Николай Старостин вспоминал о впечатлениях первых дней после возвращения из ссылки: «Вернулся домой, а там новый сюрприз: сидит, ждёт меня мужчина. Я его не знал, никогда не видел.
— Здравствуйте! Я — Всеволод Бобров. Наслышался о вас, Николай Петрович, от ребят, решил прийти поприветствовать.
Такой визит был для меня необычайно приятен. Пригласил Боброва к столу. С первого дня нашего знакомства я заметил у него любопытную особенность: когда он слегка выпивал, у него из правого глаза текла слеза. Позже, когда подружились, я у него спросил:
— Сева, почему у тебя один глаз плачет?
А он ответил:
— Потому что я сделал ровно половину того, что мог...»
Весной 1953 года футбольная команда ВВС прекратила своё существование, так и не оправдав надежд Василия Сталина. Основные причины мы уже обозначили. Это и тренерская чехарда с очевидными промахами на этом направлении, это и нежелание переходить в лагерь лётчиков лучших игроков, несмотря на все усилия шефа команды, это и неприятие многоопытными столичными игроками грузинского тренера-новичка.
В результате сложилось положение, когда команда играла, не будучи сплочённой, в ней не было коллектива. И объяснялось это в первую очередь тем, что в ВВС были собраны разновозрастные игроки. Разрыв в возрасте между именитыми Анатолием Акимовым и Николаем Морозовым и способной молодой порослью превышал десяток лет.
Тем не менее следует отметить, что в этой команде проявили себя несколько одарённых футболистов. Это прежде всего защитник Константин Крыжевский, ставший впоследствии стержнем обороны московского «Динамо» и сборной СССР. Немало лет играли за ведущие клубы форварды Алексей Анисимов, Сергей Коршунов и Виктор Фёдоров. Привлечены были Бобровым в состав совсем молодые тогда нападающие Валентин Бубукин и Анатолий Исаев — будущие игроки сборной СССР, заслуженные мастера спорта. Оба они, пришедшие из заводских команд, всегда с почтением и благодарностью вспоминали своего тренера.
Валентин Бубукин в своих мемуарах рассказывал, какими глазами они смотрели на бывалых игроков: «А уж когда нам, молодым, давали бутсы разбить... Раньше бутсы шили так. У каждого были свои колодки. Брали государственные бутсы, неделю играли, они растягивались, потом натягивали их на колодку, кожа высыхала, на кожаную подмётку набивали фибру, а на неё — двенадцатимиллиметровые шипы. И бутсы уже не разбивались, целый сезон в них играли.
Разнашивать бутсы давали молодёжи. Ко мне как-то раз подошёл сам Бобров, посмотрел на ноги и спрашивает: “Какой у тебя размер?” — “Сорок первый”. А у него и так проблемы были с ногами. Немного внутрь, коленки Х-образные. Дал он мне свои бутсы: недельку поиграть — разбить. Так я за счастье почитал, хоть и ноги все намял».
Смешливый Валентин Бубукин припомнил случай, произошедший на предсезонном сборе в Леселидзе весной 1952 года: «В первом же моём дебютном матче вышла довольно комичная ситуация. Дело в том, что авторитет Всеволода Михайловича был столь высок, что практически не было такого игрока, который не отдал бы ему пас на бобровское “Дай!”. И в хоккее, и в футболе. И дело не в какой-то боязни, просто партнёры знали его манеру: он делал вид, что устал, но вдруг мгновенно взрывался, и не отдать ему в этот момент — преступление... Только не для такого молодого и зелёного, как я.