Валентин Николаев, говоря об Аркадьеве, отмечал: «Он не терпел нарушений дисциплины, спортивного режима, однако никогда не прибегал к ругани, нотации, не употреблял бранных слов. Но “поставить на место” нарушителя мог, как никто другой. Нашему тренеру была чужда злопамятность, и если он видел, что даже серьёзно нарушивший дисциплину футболист стремится искупить вину усердным трудом на тренировке, умел быть снисходительным».
Однако при всём том у Бориса Аркадьева была одна особенность. Лев Филатов писал: «Он видел изнанку футбольного быта, пьянство, грубость, душевную мертвечину, и, занося всё это в запасники памяти, жил и работал так, словно ничего этого не было...»
В интервью «Советскому спорту» Николай Озеров рассказывал: «Он ведь страдал, когда была пьяная вся команда, мы же знали и такие дела. Сидит вся команда на жёрдочке, и он только ходит, причитает: “Что будет! Что будет!” А им играть. Они — в баню, попарились, тренировка, два свитера и на следующий день громили всех на каких угодно полях».
За склонность к философским рассуждениям и такому же восприятию событий Евгений Евтушенко назвал Аркадьева «своеобразным футбольным Пастернаком».
Филатов продолжал: «“Мне не раз приходилось на лестнице перешагивать через его бесчувственное тело”, — говорил он об известном форварде, говорил спокойно, не ужасаясь и не возмущаясь. Это не было безразличием, чистоплюйством. Просто он знал, что перевоспитать этого форварда никому не дано. Он перешагивал через него, когда тот был в запое, что не мешало ему хвалить его игру на страницах своей книги. Реальности футбола Аркадьев, как никто другой, умел мирить со своими умозрительными, подчас прямо-таки идеалистическими представлениями.
Когда другие тренеры интересовались у Бориса Андреевича, какие меры он предпринимает, узнав, что его команда после игры нарушила режим, он отвечал так: «А после игры меня эта банда не интересует!» И нередко добавлял: «Берегите нервную систему. Как? Очень просто. После игры прихожу домой, наполняю ванну тёплой водой, отключаю телефон и читаю в ванне книгу».
Футболистом, через чьё тело Аркадьеву приходилось перешагивать, был Владимир Дёмин. Зинаида Гринина рассказывала: «Володя жил на шестом этаже в нашем подъезде. У каждого футболиста было прозвище, а Дёмина звали “Мартышкин”. Как скандал, их бабушка меня звала разбираться. Прихожу: “Что, ‘Мартышкин’, расшумелся?” — “Я ничего, Зинок, что ты...”
Лена, его жена, сама во многом виновата. Володя приходит домой, а она тут же шмыг и куда-то исчезает. “Мартышкин” посидит-посидит в пустой квартире, ко мне плетётся: “Лена у тебя?” А надо было его принимать, в каком бы виде ни появился. В конце концов квартиру разменяли, семья распалась. Володьку куда-то отправили. Он очень одинокий был. Умер совсем молодым, в 45...»
Однако встретилось нам и другое воспоминание — дочери Аркадьева Светланы Борисовны: «Вообще пьянство игроков сильно его огорчало. Я помню, с какой болью он всегда говорил о Дёмине, как жалел его жену. Она постоянно приходила к папе, жаловалась, плакала, он её всеми силами старался поддержать. Но там болезнь была запущена».
Зинаида Гринина рассказывала: «Мы с Аркадьевым были друзья. Звал меня: “Зинаида Ивановна, на прогулку!”...
Дёмин проштрафился, меня Аркадьев опять зовёт гулять: “Хочу с вами посоветоваться, Зинаида Ивановна. Кого ставить на матч — Петюньку Пономаренко или Володю Дёмина? Владимир Тимофеевич уж больно много водки пьёт...”
Говорю: “Знаете что, Борис Андреевич, Петюня, может быть, и сыграет, но не так, как Дёмин. Раз он виноват, выложится, как никто!” Потом было интересно, как Аркадьев поступит. Уже на стадионе слышу: “Одиннадцатый номер — Владимир Дёмин!” Я была очень горда...»
Причины того, почему в послевоенном соперничестве ЦДКА и «Динамо» успех чаще был на стороне армейцев, вовсе не лежат на поверхности. По уровню мастерства, что признано многими авторитетами, команды были равны. И в части подготовки, как функциональной, так и тактической, при всех индивидуальных особенностях тренеров существенных перепадов не наблюдалось. Более того, такие нейтральные эксперты, как спартаковцы Никита Симонян и Игорь Нетто, выражали уверенность, что в лучшие для вечных соперников годы (1945—1951) «Динамо» играло более качественно, но соотношение чемпионских плюс кубковых регалий (2 против 8) не оставляет сомнений в том, что армейцы брали волей и упорством.