И вдруг он понимает, насколько она опасна. Ее сила — всего лишь половина той, которая должна быть: без умения помнить, что она делает, она никогда не будет знать, что может сделать. Никогда не узнает, какой силой обладает, тем более не научится ею управлять. Ее сила всегда будет действовать по собственному капризу, включаться импульсами желания или страха, проявляться без последствий… без последствий, воспринимаемых Джилли. И он уже испытал — как раз сейчас испытывает — тот ужас, к которому это может привести.
Но она и беспомощна. В своем невежестве, в своем неведении, она — ходячая мишень для того, кто обладает силой во всей полноте. Может, он был неправ, считая ее своим врагом, но это не значит, что врага вообще нет. Или врагов. Игра идет убийственная, в этом он уверен, и Джилли понятия не имеет, что в ней участвует. Она даже себе представить не может грозящую ей опасность, и не поверит ему, если он попробует открыть ей глаза. То, что сила пока сохранила ее живой, еще не гарантия, что так будет и дальше, Джилли не может отбиваться… может только реагировать неосознанно, инстинктивно. Как когда его спасала. Вот когда, соображает он, все это началось. Когда он клюнул на ее подначку и поехал на волне… и утонул. Потрясение от его смерти, желание сделать так, чтобы этого не было — вот что пробудило в ней способность, дремлющую до того. Джек понимает теперь, что именно из-за него все и вышло: не пойди он кататься на той волне, ничего бы этого не было. Он обязан жизнью Джилли. А теперь из-за него в опасности ее жизнь. И что, сидеть и смотреть, как ее убьют? Или хуже того — сотрут из мира, и помнить о ней будет только он сам да ее убийца, и он один будет ее оплакивать? Нет! Пусть он не умеет творить чудеса, как Джилли, но из-за этой половинки силы он знает то, чего не знает она. И как-то должен защитить ее этим знанием.
Придя к этому заключению, Джек понимает, что надо делать. В следующий раз, когда возвращается память, он не отстраняется от Джилли, вообще не сопротивляется. Он заставляет себя остаться на месте, и его тело движется в такт ее телу, когда она качается над ним, закрыв глаза, на лице — полное сосредоточение. После первого мучительного мгновения это оказывается не так трудно. Вместо того, чтобы отдаваться на волю хаоса и эмоций, как прежде, позволить им захлестнуть себя и понести его тело, как лист на ветру, он удерживает тело. И теперь уносит его разум, кружит, выдергивает из тела, и связь ощущается тончайшей из нитей, будто он нашел свой путь в Сеть. Отсюда он наблюдает, как действует его тело, даже испытывает то же удовольствие — но далекое, ослабленное расстоянием, точно так же, как слышит свой едва различимый крик.
Когда все кончается, Джилли хлопается на него с хриплым вдохом, хихикает, и он проваливается в собственное тело. Потом ждет, пока затрепещут ее веки, раскроются, глаза вдруг сделаются широкими, и она отшатнется:
— Джек… у тебя кровь из носа идет!
— Знаю, — говорит он.
— Господи, а что случилось?
— Думаю, увлеклись малость.
— Прости. — Она снова тихо смеется, потом, слезая с него, замечает собственную кровь. — Черт, да у меня ж тоже кровь идет! Не знала, что это такое грязное дело. Надо бы смыть перед тем, как еще раз.
— Еще раз? — Он садится, прижимая колени к груди. Сердце колотится.
— А что, тебе не понравилось?
У него внутри все трясется, как кусок мяса, разбитый в студень между молотом и наковальней.
— Надо домой вообще-то.
Джилли смотрит на часы:
— Черт возьми, уже больше пяти! Дядя Джимми нас убьет!
Это если я ему не помешаю, думает он.
Темнота. Темнота — и тупая пульсирующая боль. Секунда проходит, пока Чеглок вспоминает, что случилось. Потом он со стоном пытается встать, призывая на помощь ветер. Но гасящее поле еще действует, возникший ветерок лишь ерошит перья, и даже от него острые осколки боли пробегают по крыльям — такие резкие, что Чеглок боится снова потерять сознание. Он скулит, мучимый рвотными спазмами, покрывается испариной, в ноздри бьет вонь.