И выходит, эти шрамы означают, что Мицар был не просто офицером, но жрецом. Святые Метатели служат в вооруженных силах, но они не принимают активного участия в битве и не становятся офицерами — так рассуждает Чеглок, — а значит, Мицар должен был оставить жречество перед тем, как стал офицером. Сделал он это по своей воле, или пеструю рясу с него сорвали за то или иное нарушение, Чеглоку не узнать, а спрашивать он не собирается. Но презрительный отказ тельпа бросить кости для предсказания будущего заставляет думать, что его расставание с жречеством не было мирным. А это наводит на мысль, не приложил ли тут руку Факультет Невидимых. Почти ничего не зная наверняка о Невидимых, легко поверить во что угодно.
Но Чеглока не тянет об этом спрашивать, даже наедине с собственными мыслями… если такое уединение вообще существует: насколько он понимает, Мицар прямо сейчас подслушивает его мысли. Тельп не выказывает большого уважения к закону, а уж тем более — страха, быть может, исходя из теории, что терять ему нечего. Хотя наверняка у него можно забрать святого Христофора.
Тем временем нормал, закончив обнюхивать платок Чеглока, рассматривает его под разными углами, вертя в руке так и этак, как портной оценивает лоскут ткани. Чеглок замечает с тошнотворным ужасом, который всегда испытывает в присутствии антеха, что зрачок ледяного синего глаза быстро расширяется и сужается, потом диафрагма замирает на микросекунду на определенном диаметре, потом на другом, еще на другом, и переходы происходят без какой-либо заметной системы. Мицар продолжает мотать головой в ритме, не имеющем ничего общего с его немелодичным гудением. Чеглок невольно задумывается, не станет ли это очередной злобной шуткой вроде той, что сыграла с ним Полярис; у него такое чувство, будто он стоит голый на посмешище всему городу. Но, хотя некоторые прохожие бросают в его сторону любопытные взгляды, никто не останавливается и не подходит посмотреть поближе и уж тем более никто не смеется и не отпускает замечаний. До него доходит, что даже такое зрелище, которое собрало бы толпу в Вафтинге, для Многогранного Города ничем не примечательно. Вопреки присутствию огромного количества народа, для стольких глаз он здесь почти невидим.
И наконец — как ребенок, которому надоела игрушка, — святой Христофор поднимает глаза от окровавленного платка.
В антеховом глазу нормала не читается первичное узнавание, которым живые существа объявляют друг другу о своем существовании и подтверждают его для себя. Он холоден и мертв, будто цветное стекло. И даже живой глаз похож на матовый желтый шарик. И все же, напоминает себе Чеглок, из этих глаз смотрит на него Мицар, как сквозь ясные хрустальные окна. Вот тебе и невидимость, думает он.
— Кровь была твоя, но платок не твой, — вспыхивают зубы Мицара, когда раздается голос нормала, радостно-хитрый. — Мицара тебе так просто не обдурить!
— Я не пытался обдурить Мицара, — отвечает Чеглок, бессознательно подхватывая привычку тельпа называть его в третьем лице.
— Владелец платка — женщина? Да или нет?
Чеглок кивает:
— Она…
Святой Христофор поднимает руку, все еще держащую платок.
— Мицару ничего говорить не надо, он тебе сам расскажет. Теперь: эта женщина — твоя возлюбленная? Да или нет?
— О Шанс, нет! Она…
— Молчание! Не сейчас, быть может, но в будущем? Ваши судьбы переплетены, кровь связывает тебя с этой женщиной… тельпицей, если я не обманываюсь; членом твоей пентады? Не отвечай!
Чеглок с трудом сдерживает слова. Если Мицар не хочет слышать ответов, не надо, Шанс его подери, задавать столько вопросов!
— Ты не дезертируешь, юный паломник, но ведь ты и так это знаешь? Знаешь. Завтра утром ты выйдешь из этих ворот со своей пентадой и пойдешь с ней к Голодному Городу. Но придут туда не все, кто выйдет. Ты не доверяешь своей пентаде, и здесь интуиция тебя не обманывает. Будет предательство, будет вероломство. Прольются слезы, прольется кровь. Но не отчаивайся, я вижу…
— Стоп, — перебивает Чеглок. — Что значит «предательство»?
— Этого я сказать не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Мицар и святой Христофор зловеще улыбаются в унисон, и Чеглок впервые ощущает псионическое прикосновение тельпа, быстрое и мощное, как опытный удар клинка убийцы. Он не успевает и слова сказать, а виртуализация уже завершена. Чеглок крепко зажат в ментальных тисках Мицара, тело его застыло там, где стоит, разум тащат в Сеть, это царство кошмара, созданное нормалами, и переход туда внушает ненависть и страх всем мьютам, кроме тельпов.