— О чем вы сейчас думали? — неожиданно спросил Головня.
Я ответил не сразу.
— Вот о чем: история о котелке с кашей имеет слишком большое предисловие.
На что мой спутник ответил:
— Да, это так. История эта коротенькая. Можно сказать, что ради нее и не стоило бы семь верст киселя хлебать… Но предисловие у нее большое. Если правильно рассказывать — много лет понадобится, столько лет, сколько потрачено на формирование советского характера, характера нашего солдата.
Помолчав, Головня продолжал:
— Вы, лейтенант, извините, что я философией занялся. Это не мое дело — я военный. Но в этой истории без философии не обойдешься… Ну вот и пришли!
За годы войны мы привыкли ночью ходить в потемках. Шоферы ухитрялись водить свои машины на первой скорости там, где в обычное время они не согласились бы ехать и на телеге. В темноте все казалось пустынным — улицы, по которым, однако, проходили полки и дивизии, дома, в которых за плотными занавесками светомаскировки шумели станки, делались операции, работали штабы. С восходом солнца обычно все живое радуется и тянется к нему. Но в дни войны все живое, чтобы сохранить возможность радоваться, старалось спрятаться в тень. Пустели автострады, машины и танки искали прибежища под ветвями кудрявых деревьев. Даже пехотинцы, по воле случая оказавшиеся вне родной траншеи, старались воткнуть возле себя хоть куст крапивы.
Но чем более солдаты маскировались, тем охотнее они шли на «огонек», тем роднее казались им люди, которые собирались вокруг тусклого огонька под надежными накатами блиндажей.
С таким же чувством вошли мы в помещение, занятое саперным взводом.
В большой комнате подвала было так светло, как будто здесь горело электричество. Светили, однако, не электрические лампочки, а множество трофейных стеариновых плошечек, которые были расставлены повсюду, даже на полу.
Наш приход заметили не сразу. Шел какой-то оживленный разговор. У стены сидел тот самый офицер, который на совещании у Головни приглашал меня в свой взвод, утверждая, что взвод саперов не только не хуже, но даже лучше других. Он-то первый и увидел нас. Но не успел он сказать и слова, как Головня строго спросил:
— Разве это порядок? Вас гитлеровцы всех до одного перевяжут, а вы и пикнуть не успеете.
— Ну, нет, товарищ старший лейтенант, — ответил офицер. И тут же громко крикнул:
— Шкураков!
На пороге подвала появилась невысокая фигура солдата с автоматом на груди и гранатами на поясе.
— Почему плохо смотришь? — строго спросил командир.
Солдат, видимо, уже догадался, в чем дело.
— Никак нет! Я товарища старшего лейтенанта сразу по голосу узнал, потому и не задержал… Я даже помню, что он говорил.
— А ну, скажи, — обратился Головня к Шкуракову.
— Вы говорили насчет философии, что, дескать, советский характер у нашего солдата…
Головня в восхищении похлопал солдата по плечу:
— Да где же ты был, Шкураков?
— А там, где меня сейчас уже нету, товарищ старший лейтенант!
Все громко засмеялись. Дальнейший разговор шел под непрерывный смех.
— Наверно, опять за котелком с кашей ходил?
— Никак нет! Тотальным фрицам русской каши не видать, как своих ушей. Они галеты жрут…
— А ты бы за галетами сходил.
— Не стоит сапоги топтать: дюже жесткая пища.
Когда смех затих, Шкураков спросил:
— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?
— Нет, погоди.
— Лейтенант Муратов, — обратился Головня к офицеру, — нам Шкураков сейчас нужен, пошли на пост кого-нибудь другого.
Сняв шинель и аккуратно повесив автомат на гвоздь рядом с шинелью, Шкураков подсел к столу. Какой-то услужливый товарищ подставил ему кружку с кипятком, но он ее отодвинул и, обратив свои небольшие серые глаза на Головню, вопросительно ждал.
— Вот лейтенант, военный корреспондент, хочет услышать твою историю с кашей. Да и мы все с удовольствием послушаем, — сказал старший лейтенант, глядя на окружающих. — Верно говорю?
Гул одобрения послужил ответом.
Судя по тому, как охотно солдаты сгрудились вокруг стола, я понял, что либо Шкураков хороший рассказчик, либо сама история действительно интересна.
— Закир, дай-ка сюда котелок, — попросил Шкураков одного из слушателей. На столе появился обыкновенный солдатский котелок с крышкой.
— Видите? — рассказчик показал на донышко.
Чем-то острым на донышке, с краю, было нацарапано: «Москва, 20/XI—1941 г.».
— В этот день мой полк выступил на фронт. Мне дали шинель, шапку, шлем, всю амуницию, как полагается, саперную лопатку, противотанковое ружье и вот этот котелок… — Шкураков говорил гладко, видно, не впервые рассказывал эту историю. — Котелком я стал пользоваться с первого дня. Без котелка солдату очень плохо, почти как без оружия. Противотанковое ружье свое я попервоначалу на полную мощность использовал под Наро-Фоминском; у меня от него до сих пор правое плечо ноет. Тут меня первый раз ранили. Ружье передали другому, а котелок остался при мне, я очень просил об этом. Потом на разных фронтах я был и автоматчиком, и пулеметчиком, много раз менял оружие, а старый котелок — все со мной, как верный друг, и на нем число, когда мы с ним пошли на войну.