Бурков кивнул и достал из сейфа очередную кипу документов, которую Розанов принялся изучать со своими постоянными прибаутками и хихиканьем, перемежая серьезные вопросы недавно вычитанными в интернете анекдотами.
- Слушайте, сколько вам лет? – поинтересовался Бурков посреди очередной побасенки.
- Без девяти сорок, - ответил Розанов с улыбкой.
- Гм… Это тридцать один, что ли?
- Ну вот видите, вам даже калькулятор не понадобился!
- Хм… Мда. Я к чему это спросил… Как-то вы выглядите молодовато. Вам вот сколько было, когда мы с вами впервые встретились? Двадцать восемь, так?
- Ну.
- Вам и тогда двадцать дать было можно, и сейчас вы чего-то не изменились.
- Пластическая хирургия – великая вещь! – прошамкал Розанов стариковским голосом и расплылся в своей любимой зубастой улыбке.
- Я к тому, что как руководителю вам бы лучше выглядеть постарше. Тем более, что до вас этой группой Варьков руководил. Вы его видели как-то…
- А, такой шкап с лицом терминатора и седыми волосами? Видел, да, такое не забудешь…
- Он погиб месяц назад, - не меняя выражения лица, сказал Бурков. Лицо Розанова тоже не поменялось, и фотомодельная улыбка не сошла: оба привыкли к подобным новостям на работе.
- А, значит эта группка мне от него, вроде как, в наследство досталась? Ну-ну. Ладно, учту это.
- Что вы собираетесь делать?
- Не знаю. Поразмыслю. Может, покрашусь в седой цвет и бороду наклею… - Розанов, все еще сидя на столе, потянулся и, повернув голову к окну, сощурился на солнце. – Слушайте, хорошая погода! Мы вроде с вами все обсудили, пойду я прогуляюсь, что ли напоследок… В магазин еще надо зайти, помидоры купить – вы знаете, сколько сейчас стоят помидоры? Это кошмар какой-то! Будто их на золоте выращивают. А ведь конец весны, между прочим…
- Да-да, - прервал его Бурков, видя, что он того и гляди снова начнет болтать без остановки. – Хорошо, идите. Но все-таки прикиньте себе там – можете ведь еще и отказаться.
- Да зачем? – Розанов пожал плечами. – Чего меня особенно держит?
- Ну, как что: друзья там, близкие ваши…
Что-то изменилось в повернутом к Буркову лице Розанова, а может, так упал свет, но Бурков вдруг подумал, что зря беспокоился, коллега его вовсе не выглядит таким уж молодым: вот и мелкие морщинки у глаз и между бровями, и у губ жесткие складки, а, главное, сами глаза по выражению гораздо больше подошли бы много повидавшему пенсионеру, а не молодому мужчине. Такой же или похожий взгляд вообще был у многих из отдела особо тяжких преступлений. Бурков подумал о своем сыне, который тоже хочет идти работать в милицию, покачал головой и повторил:
- Близкие, друзья…
Розанов вышел из оцепенения и отвернулся от окна: лицо его погрузилось в тень, он сказал спокойно:
- Ничего: проживут и без меня.
* * * * * * *
Я торчал перед зеркалом в ванной, в каком-то ступоре уставившись самому себе в лицо. Интересно, может мой, как кто-то выражался, гипнозный взгляд, действовать на меня же самого? Видимо, да, а то чего я здесь стою как умный? Надо шевелить конечностями. Через три часа мне выходить, встречаться с незнакомыми и неизвестно настолько адекватными людьми, которыми, к тому же, придется командовать, и переть на замаскированном под пустое место самолете к черту в зубы. Что, страшненько? Еще как, чего перед собой-то супермена изображать. А чего тогда ввязался? А потому что перед собой его изображать не надо, а других, вроде как, неудобно не потрясти беспримерным мужеством…
Мне в ногу ткнулся нос Тобика, а потом его лапа.
- Прости, псяра, тебя не беру, ты с парашютом не умеешь прыгать, - сказал я и, не нагибаясь, похлопал по нему босой ногой. Тобик что-то там себе понял по тону моей речи и удалился, а я снова перевел взгляд в зеркало, взял расческу и с треском вгрызся ей в лохмы. Да, на кой они мне нужны на задании-то? Там небось мне ванну и укладку не обеспечат, а если спутается, такой колтун будет, что ангорский ётти от зависти повесится.
Я решительно отложил расческу и взял вместо нее ножницы.
…Когда откуда-то, видимо, от подруги, вернулась Ксюшка, я уже завершал укладывать манатки. То есть оные в основном не были видны глазу, поскольку являлись разного рода оружием, которое я равномерно распределял по себе. То, что на меня не влезло, и некоторое количество бытовых вещей я запихал в старый брезентовый рюкзачок незначительного размера.