И чисто из раздражения и чувства противоречия, чтобы доказать непонятно кому, что я особа исключительная, я решил нарочно не отказываться от дитя, хотя на тот момент вообще не представлял, с какого боку к нему подойти.
…Когда успокоенная Кикимора отбыла, я, наконец, вгляделся в ребенка, который стащил шапку и мокрую курточку и, шмыгая носом, торчал посреди комнаты. Под шапкой оказался колтун из пепельно-светлых волос, а под волосами – глядящие исподлобья, но скорее стеснительно, чем недоброжелательно, зелено-карие глаза. Голос у нее, когда я спросил, как ее зовут, оказался довольно низким для девочки, зато таким же спокойно-ласковым, как и глаза.
Стеснялась она по-прежнему, но в меру: когда я позвал ее, тут же подошла и села рядом со мной на диван, поджав замерзшие ноги. Мне, помню еще, чисто для того, чтобы погреть, все хотелось посадить ее к себе на колени. Между нами произошел разговор примерно такого рода:
- Ты из дома сбежала? И давно?
- Не очень…
- А чего это тебя потянуло на приключения? Родители есть?
- Нет, - просто сказала девочка с удивившим меня спокойствием. – В аварию попали.
- Ты их не помнишь, что ли?
- Помню. Они в том году, - сказала она с тем же выражением.
- И где ты жила?
- У тети Любы.
- Не особо тетя тебе радовалась?
- Совсем не радовалась… И дядя.
- Били, что ли?
- Не… Так. Не смотрели. А потом говорят, в детдом тебя отдадим, там хорошо. А я не хочу. Вот и ушла.
- Куда глаза глядят?
- Я так решила жить.
- Да уж, правильное решение... Тебя тетя что, год не чесала? У тебя насекомых нет каких?
- Не знаю.
- Понятно. А ну пошли в ванную: будешь мыться. Одежду в мусорку, я тебе дам кое-какие тряпки временно.
- Да я сама…
- Ты еще вздумала меня стесняться? А ну марш – сама ты ничего не отмоешь, тебя бензином оттирать надо! Чего ты хлюпаешь?
- Не наааадо бензииином…
- Да не реви ты, господи, шучу я. Ну, давай быстро пошли!
- Пошли…
Опасения мои оправдались: грязь удалось отскрести, зато волосы, даже мытые, не расчесывались абсолютно. Следующие три часа я занимался тем, что пытался сделать завернутой в полотенце Ксюшке нечто, что напоминало бы прическу и при этом не содержало бы в себе колтунов. Наконец я обчекрыжил ее под цыпочку, а весь диван оказался усыпанным волосами.
Помнится, я еще почувствовал себя виноватым за свою вредительскую деятельность и даже сказал ей: «Жалко конечно, но отрастут постепенно».
- Ага, - в отличие от меня, нисколько не огорчился ребенок. – А у тебя почему волосы такие длинные?
- А потому что у меня они уже отросли… Ну впрочем, это беда поправимая, - взяв ножницы, я одним решительным движением собрал волосы, а другим решительным движением отхватил их так, что они стали длиной чуть выше лопаток – эту длину я и ношу с небольшими вариациями по сей день. Получившийся от этой операции хвост я, заметив горящие Ксюшкины глаза и вспомнив себя в детстве, предоставил в ее пользование и ушел на кухню за едой для ребенка.
Когда я вернулся без еды, но с чаем, мои отрезанные волосы, ловко перевязанные обрывками бечевки, превратились в пушистую собачку, а Ксюшка, умявшись в глубине полотенца и прижав к себе эту самодельную игрушку, вовсю спала.
Трогать я ее почему-то побоялся, оставил на диване, а сам устроился на кресле. Спать мне не хотелось, и наоборот было четкое ощущение, что я только что проснулся от какого-то мерзкого унылого сна.
С этого дня я кардинально изменил образ жизни: у меня было теперь о ком заботиться, и гулянки с пьянками стали мне по звонкому барабану. Даже разбитные соседи не смели теперь громко включить музыку после десяти вечера, потому что я каждый раз ломился к ним в дверь, с возмущением заявляя, что у меня спит ребенок, и требуя немедленно прекратить. Девки иногда по привычке интересовали, но я решительно давил это в себе, не желая, чтобы у Ксюшки ко всем ее бедам появилась еще и злая мачеха. А может, это не мои собственные установки, а сама Ксюша на меня так подействовала: она всегда умела меня успокоить. У нее не было моего трагично-гиперболированного восприятия действительности, это я заметил еще в первый день, и, помню, мне стало даже стыдно: я не в силах перестать чувствовать себя обделенным сиротинушкой и взрываюсь, как только меня пытаются хоть чуть-чуть обидеть, а она спокойно рассказывает о гибели родителей и о своих поганых родственниках, которых я бы даже в ее годы, честное слово, убил бы. Такая жизненная философия не вызывала во мне понимания, но рождала невольное уважение. Расставаться с Ксюшкой хотелось все меньше. Будто снова появилась у меня сестра…