Мюриэл, видимо, поняла, что с нами каши не сваришь, поэтому просто молча и решительно взяла сына под руку и насильственно поволокла в кухню, оставив меня докипать в одиночестве.
С грохотом захлопнув за собой дверь комнаты, докипев, перекипев и выкипев, я сдернула платье, шмякнулась в кровать, где уже успел прикорнуть Тобик, и закапала на простыню черными от макияжа слезами. Тобик открыл один глаз и поднял одно ухо. Я немедленно обхватила его за шею и заскулила:
- Тобик, ну вот чего он? Ну почему? Что я ему сделала? Чего он всегда?.. Я же и для него! А он! Разве может хозяином собаки быть такая свинья?!
Тобик лизнул мне щеку и отпрянул, видимо, распробовав тени и румяна. Я сумрачно вытерлась простыней и уткнулась в его теплую серую спину.
Примерно через минут пятнадцать дверь в мою комнату скрипнула, и кто-то вошел и уселся на край кровати. Я в уверенности, что это Мюриэл, тяжело вздохнула и подняла голову.
На меня с непонятным лицом смотрел Колин. Впрочем, скоро на его лице проступил с трудом сдерживаемый смех – вид у меня, наверное, был как у трубочиста. Но заговорил он серьезно:
- Ладно, Ксюшка, извини меня.
- Тебя мама прислала? – спросила я сумрачно. Он хмыкнул:
- Скорее уж, послала. Она меня видеть не хочет, и я пошел к тебе, потому что ты менее страшна в гневе… Ну ладно, ладно, не сердись, шучу я так…
- С ума сойдешь от твоих шуточек, - буркнула я и села. Мы смотрели друг на друга и молчали, как заколдованные. В глазах Колина все время что-то менялось, и я могла бы поклясться, что увидела в них и серьезное раскаяние, и нежность, и множество адресованных мне ласковых слов, однако он сказал только:
- Иди умойся.
- Ладно, сейчас, - мирно ответила я. – А платье ну его. Другое одену.
- Тебе, наверное, больше пойдет зеленое, - сказал Колин. – Под глаза. – Где-то у тебя было…
- А! Точно, - оживилась я. – Ты прав, оно даже красивее.
Мы опять замолчали, глядя друг на друга. Я собралась вычитать в Колиновых глазах еще что-нибудь приятное, но тут дверь моей комнаты опять скрипнула, туда заглянула Оксана и начала:
- А, вот вы где. Братец… Ой. Извините.
- Чего это она? – удивилась я, когда Оксана вдруг скрылась. Колин пожал было плечами, опустил глаза и вдруг смущенно рассмеялся:
- Фу ты, Ксюшка, ну мы с тобой и даем! Ты посмотри на себя.
Я посмотрела и увидела, что одета я хуже Красавицы – в бюстгальтер и пижамные шорты. Колина я, несмотря на наши неоднозначные отношения в последнее время, не особенно стеснялась, - он видел меня с детства как в одежде, так и без оной, впрочем, как и я его. Но наши полуродственные беседы Оксанка, кажется, приняла за что-то не то.
Колин, все еще смеясь, махнул рукой и поднялся:
- Пойду все-таки спрошу, чего ей там. А ты пока одевайся.
- Ага, - кивнула я, в последний раз вытерла простыней лицо, согнала с кровати Тобика и счастливо полезла в шкаф.
********************************************
Кое-как уладив положение с Ксюшкой, я вышел из комнаты. Сеструха при виде меня ухмыльнулась и тут же спросила:
- Чего это Ксюшка вся зареванная и голая?
- Поцапались, - пояснил я кратко. – Как всегда у меня ум за разум зашел. Странный я какой-то в праздники.
- Ага, ни себе ни людям, - охотно подтвердила мерзкая сестрица и спросила с еще большими интересом:
- Ну, помирились хоть?
- Помирились, - отозвался. – Давай салаты раскладывать, что ли…
- Ой-ой, какие мы нежные!
- Да не нежные, а дурные! – сказал я с сердцем и ушел на кухню к маме.
На душе было муторно, несмотря на примирение. Мне и самому было непонятно, почему я так не выношу красивого Ксюшкиного вида. Неужели потому, что мне сразу представляется, как она именно в таком виде, пока я на работе, гуляет по улице, все на нее оглядываются, а из-за угла выходит прекрасный принц, как две капли, сволочь, похожий на Мишеньку, только еще выше и шире в плечах, и предлагает ей руку, сердце и семиэтажный особняк… Ну да, а в затрапезном виде она интересует только меня, что мне приятно, как ни крути. Собственный идиотический эгоизм так ужаснул меня, что я даже отложил нож для нарезки и так и сидел бы в прострации, если бы на меня не цыкнула мама.