…Только в пять вечера я заново увидел Ксюшку – в зеленом длинном платье, еще раз накрашенную, с прической, бусами и серьгами и почувствовал, что того гляди опять ляпну гадость. Усилием воли мне удалось сдержаться. Я подошел к Ксюшке, сделал восторженное лицо и старательно похвалил ее туфли, платье, прическу, макияж, после чего еще предложил ей, если хочет, прогуляться. Ксюшка почему-то не очень обрадовалась и посмотрела на меня опасливо, как на буйнопомешанного, а сестрица ехидно сказала с дивана:
- Ты чего, братец, офонарел, что ли – какие прогулки?! На улице мокрый снег в физиономию!
- Ты, дядь, сам иди погуляй, - вдруг жалостливо сказала Лизка.
- Нетушки, - отказался я. – Мерси за предложение, конечно, я лучше колбасу порежу.
Сестрица вызвалась мне помочь. Мама осталась в комнате с Лизкой и Кcюшкой. Делая вид, что всецело занят колбасой, я прекрасно слышал ее обращенную к Ксюшке речь:
- Деточка, ты не сердись на Колина. Ты же знаешь, он не любит праздники.
- Да уж знаю, - согласилась Ксюшка.
- Это из-за детдома, будь неладен он. Они там не особо праздновали что. Да если и праздновали то так… Формально. А детям хочется же в семье, с мамой. А насчет дня рождения – мы их когда только взяли, как раз лето было, я их с днем рождения поздравила. Оксаночка обрадовалась, а Колин говорит: - Тоже мне праздник. Чего справлять – как нас в детдом отдали? Так что ты уж не сердись.
- Да не сержусь я, мы уже помирились, - таким же старушечье-заботливым голосом заворковала Ксюшка. – Я понимаю…
После этого, когда я вышел из кухни, со мной принялись обращаться с предупредительной вежливостью, словно я привалил в эту квартиру в гости из Кащенко.
- Слушай, кончайте вы этот балаган, я же уже перед тобой извинился, чего вы еще надо мной издеваетесь? – сказал я наконец, поймав за плечо Ксюшку, несущую из кухни миску с салатом. Она хихикнула:
- Твоя мама сказала, что у тебя психологическая травма, поэтому ты ругаешься.
- Да ну вас, еще раз такое выдашь, я и не так буду ругаться, - сказал я в раздражении.
- Ну ладно, не буду, - снисходительно пообещала Ксюшка, глядя на меня, как на капризного пятилетку – здорово же мама умеет подрывать мой авторитет! – Ты бы тоже переоделся во что-нибудь праздничное. Или хоть не такое старое. Скоро за стол садиться будем.
- Слушаюсь и повинуюсь, о моя повелительница, - проворчал я, закатив глаза, и, отвесив ей восточный поклон родом из бальных танцев, ретировался в коридор, где у нас стоял шкаф с широким выбором одежды. Да нацепи я хоть рыцарские латы или три смокинга, что это изменит? Так что, решив не мучиться с выбором, я распахнул дверцу, сунул в утробу шкафа руку, покопался наугад и вытащил что-то. Что-то оказалось, как будто нарочно, белой рубашкой. Удивившись, я сунул в шкаф и вторую руку и извлек пугающие шорты, сделанные мною лично из старых обрезанных джинсов для какого-то задания. На миг я представил, как в таком ансамбле выхожу к праздничному столу, и на душе сразу стало веселее. А совсем хорошо сделалось, когда, решив таким же образом выбрать и обувь, я вытащил ярко-красные, видимо, Оксанкины, вьетнамки…
- А где Колин? – раздался в комнате голос мамы.
- А он в коридоре! – охотно откликнулась Лизка.
- И что он там делает?
- Смеется над красными тапками! – исчерпывающе доложила племяшка.
- О, Боже, - вздохнула мама. – Скажи ему, когда досмеется, пусть придет. Мы скоро садимся за стол.
* * * * * * *
Время постепенно подходило к двенадцати. Мы с Оксаной под руководством Мюриэл расставляли по столу многочисленные блюда и миски, Колин пока что отсутствовал, замуровавшись в ванной, Тобик сидел под столом и жадно глотал хвост от колбасы. Сопящая от нетерпения Лизка в полосатом желто-черном платьице воткнула в розетку елку, и та замигала.
- Красиво? – поинтересовалась у меня Лизка. Я кивнула и она, оживившись, включила еще и телевизор, который, к моему удивлению, заработал. У нас с Колином он не пользовался спросом, последний раз мы его включали, кажется, года два назад. Поэтому я уставилась на экран с большим интересом и увидела, как всегда, рекламу.