В эту вот, третью поездку на его дачу, он пытался научить меня плавать. Пока что я, правда, умел только здорово хлебать речную воду, хотя речка была совсем неглубокая. Дядя Женя стоял посреди нее и смеялся:
- Ничего, брат, научишься. Я тоже в твои годы не очень хорошо плавал.
- Я чего-то вообще тону, - сказал я, отфыркиваясь.
- Зато воды, я вижу, совсем не боишься. Значит, точно научишься. Вот съездим мы с тобой сюда еще пару раз, и ты у меня поплывешь... Тебя бы еще на море свозить – живо бы поплыл. Вы были на море?
- Неа. А как там плавать, там же волны?
- Это ерунда, волны не мешают. Только на берег может быть неудобно выходить, да и то, если неумеха. Я тебя научу, ты и волн не будешь бояться. Хотя ты и так, я смотрю, пацан смелый.
Я скромно промолчал, хотя, конечно, знал бы дядя Женя, как я часто на самом деле трушу. Главное, чтобы он нас взял, а там, если что, можно и в волнах поплавать... Мамы, конечно, у нас не будет, зато будет настоящий папа, а еще бабушка и дедушка с пирожками. Если он нас решил брать. А вдруг правда возьмет?!
От этой мысли я так разволновался, что просто ужас: шел рядом с дядей Женей к станции, невпопад отвечал на его вопросы и все думал, правда он нас возьмет или нет. Долго терпеть и что-то скрывать у меня никогда не получалось, да еще дядя Женя, когда мы уселись на лавочку, сам спросил:
- Что это ты такой озабоченный, брат? Живот болит, что ли? Ты, если что, говори, чего стесняться-то...
- Не, - я мотнул головой, поглядел себе на ноги и быстро спросил:
- Дядя Женя, а вы нас вообще усыновлять будете?
И тут вдруг стало что-то не так. Нет, дядя Женя не замолчал, не нахмурился, а наоборот, начал как-то поспешно говорить:
- Да, конечно, я так об этом думал, тебя усыновить. И старикам ты моим понравился, и я, честно гвооря, о таком сыне даже и не мечтал. Так что если ты согласен...
В первый миг меня так расперла радость, что я чуть не соскочил с лавочки и не сделал сальто. Потом мне показалось, что это все ненастоящее и что я, наверное, просто сплю. И только потом до меня дошло. Я повернулся к дяде Жене, посмотрел ему в глаза и, изо всех сил давя в себе тревожные мысли, сказал:
- А Оксанка?
Дядя Женя немного отвел глаза и пару раз моргнул.
- ...Оксана? Твоя сестра? Ты знаешь, брат, я с девочками как-то совсем не умею обращаться - видишь, даже жены у меня нету...
- Ну и чего, что не умеете? Я умею обращаться! Я сам с ней разберусь, если что, честное слово. Да она вообще тихая, не вякает...
- Конечно... Но у нас, сам видишь, кроме того и с жилплощадью беда, на всех две комнаты. Тебе-то мои будут рады, а вот...
- Да Оксанка тихая, честное слово! Если будет орать, я ее заткну живо, а места нам, думаете, много надо? Мы как-то на картошке на одной лавочке всю ночь спали, на боку. И то ничего. И едим мы оба, как один нормальный ребенок, это нам как-то Мармихална сказала!
Я уставился на дядю Женю. Дядя Женя опустил глаза и начал перебирать на коленях узловатыми загорелыми пальцами.
- Да что ты, брат, при чем тут еда?.. Просто такое дело... Говорю, не умею я обращаться с девочками. Я понимаю, ты сестренку любишь, это хорошо. Но ты-то вот парень умный, развитой, а она, извини, не особенно. Я же спрашивал про вас воспитателей. Ее надо развивать как-то, подтягивать, а я совсем в этом профан... Мы ее навещать будем приезжать. А может, и ее скоро кто возьмет, будете в гости друг другу ездить...
Дядя Женя все говорил и говорил, но я его уже не слышал, только глядел на его шевелящиеся пальцы, и они мне казались противными, как какие-то скрюченные корни. Я уже понял: Оксанку он не возьмет, потому что она, по его мнению, недоразвитая и глупая, учится плохо, не читает, а ему такая дочь ни к чему. Вот я ему нужен, мной похвастаться можно, я же книжки читаю, рисую и петь умею не фальшиво, да еще и акробатикой занимаюсь. Чего бы я ему не сказал, он не передумает, потом что уже все решил за нас. А как я могу пойти и усыновиться без Оксанки? Это звучало для меня также дико, как если бы мне сказали: «ты себе отруби руку или ногу, тогда мы тебя усыновим». Куда я без нее-то денусь?!