- Ну и хорошо, что ты все понял, - пропела она, по-моему, воображая себя героиней какой-то книжки, что сейчас читала, - не расстраивайтесь, детки, родители вам найдутся. А не найдутся, вы и с нами не пропадете. А? Да, иду Нина Анатольевна!
Мар Михална подхватилась и понеслась от нас, видимо, в комнату к мелюзге. Я сказал ей в спину:
- Корова жирная.
- Тише ты! – зашипела Оксанка, - а если услышит?!
- Она глухая. Видишь, не услышала. Слушай, давай учись врать, поняла? Мы тут и так десять лет живем, еще хочешь?
- Неа... Ладно, попробую. А если не получится?..
- А ты, знаешь что? – осенило меня, - молчи вообще. Давай я буду говорить про все, а ты только говори «да-да», и сойдет.
- Угу. Есть охота...
- Хочешь ириску? У Пашки на владыш сменял. Только мне половину оставь.
Сестрица кивнула, я вытащил ириску из кармана и откусил половину сам, зная, что эта жадоба всегда только и ждет, чтобы отхватить лишнее, а остаток отдал ей.
Тут, конечно, опять кто-то застучал ногами – сидели-то мы в коридоре. Это оказалась Эльвира Ивановна, новая молодая воспиталка. Она была еще большая дура, чем Мар Михална, да еще и приставучая при этом. Она все время цеплялась к нам, хотела, чтобы мы беспрерывно играли в дебильные эстафеты, где надо было носить на скорость воду в ложках, и выполняли другие такие же глупые затеи. Еще она очень любила говорить по душам. Делала она это так – брала кого-нибудь из наших за грудки, чуть ли не прижимала его к стене и ныла сладеньким голосом: «Петя, ты, наверное, очень переживаешь, что у тебя нет мамы и папы?». Мы даже на это не обижались – чего с нее взять, а вот младшие ревели только так...
- Ребята! – пропищала Эльвира, увидев нас, - что вы тут сидите! Вы оооочень огорчились, что вас не взяли, да?
- На фига они нам сдались такие, - сказал я.
- Колин, опять ты ругаешься. Это же некрасиво.
- Да ладно?
- Конечно. Да еще при девочках...
- Это кто еще тут девочка – вы, что ли? – удивился я. Эльвира вытянула физиономию.
- Какой невозможный мальчик, нельзя с тобой нормально разговаривать. Смотри, у меня терпение лопнет, я Нине Анатольевне скажу.
Я молча посмотрел на нее, Оксанка тоже. Эльвира замялась и вдруг переключилась:
- А, я вас ведь искала, ребята. Пойдемте, сейчас мы будем заниматься чем-то интересным...
Мы переглянулись и пошли за ней.
- Опять воду в ложке носить! – давясь смехом, прошептала Оксанка.
- Не-е-е, - прошептал я, - воду уже носили два раза. Наверное, прихватки будем шить – восьмое марта же скоро. Или открытки делать.
В комнате для игр собралась почти вся наша группа, кроме Ирки Логиной, которая, на ее счастье, с утра заболела и лежала в изоляторе. Дрын и Тютя покосились на нас, но приставать при воспиталке не стали. Я, как не стыдно, обрадовался, хотя давно уже обещал себе не бояться Дрына и его компании, а все равно боялся. Хорошо что наружу этого не показывал, даже когда били.
Эльвира тем временем достала кучу банок со старой потрескавшейся краской и желтые листы бумаги, и вывалила это все перед нами.
- Сейчас мы, ребята, займемся интересным делом. Порисуем...
- А я не умею рисовать! – загундосило несколько голосов.
- А где кисточки? – спросила Оксанка.
- Умеете вы или нет, это неважно! Вы, главное, разделите лист пополам и хоть намажьте на одну сторону красочки, а дальше увидите! Пальчиками, пальчиками мажьте, потом руки вымоете...
Она принесла нам баночки с водой. Мы с Оксанкой и еще две девчонки, косая Катька и Дашка, принялись вазюкать пальцами по нашим двум баночкам с краской, зеленой и желтой.
Я рисовать любил. И даже умел, не очень хорошо, конечно, но получше, чем некоторые. Без кисточки было не разбежаться, так что я решил сделать дерево, на которое светит солнце. Ствол, конечно, вышел зеленым, зато листва, которую я натыкал пальцем, получилась даже похожей на настоящую, если издали глядеть. Косая Катька, даром, что косая, была глазастая, и первой углядела, чего я нарисовал.
- Ух ты, как классно! – сказала она, - а дай мне.
- Здорово! – согласилась Дашка, - не, лучше мне. Я ее в рамочку сделаю, как картину.
- Чего это вам? – взъелась Оксанка, растопыривая зеленые пальцы, - я его сестра, значит, моя картинка.
- Жадина-говядина, - запели Дашка с Катькой, и их пение привлекло еще одну девчонку – отличницу Люську.
- Ого! – сказала она, - это ты сам нарисовал?
- Нет, собака со двора пришла и наляпала.
- Он сам, - поспешно сказала Оксанка.