«Еще — красивая, — добавляю я. И зачем-то уточняю: — Так папа говорит».
Мама снова сжимает мою ладошку, а человек в форме мне отвечает:
«Согласен — красивая. А какая уверенная в себе!»
«Извините, Андрей Валерьевич, — виновато говорит мама, — не с кем было оставить…»
«Уже в курсе. Разместите „разведчика“ в своем кабинете и выдайте ему задание», — с улыбкой распоряжается человек в форме.
«Так точно!» — отвечает ему мама. Мы проходим через турникет, который больше не шумит, даже когда я ещё раз дотрагиваюсь до его «рога». Скрытно, чтобы мама не увидела. Мне не хочется еще раз ее расстраивать. А человек в форме видит, но маме ничего не говорит. Только подмигивает мне. А потом разворачивается и уходит. Я гляжу ему вслед и спрашиваю:
«Кто это, мам?»
«Мой начальник — Андрей Валерьевич Орлов», — отвечает она.
«Он добрый!» — замечаю я, наблюдая, как тот скрывается за поворотом. И слышу:
«Не всегда…» Это всё… Он, наверное, уже в отставке… Столько лет прошло… По возрасту… должно быть так… Знаете, мне бы хотелось с ним увидеться, — вдруг призналась я. И услышала негромкое:
— Это невозможно…
— Почему? — разочарованно спросила я, совсем не подумав, что моя просьба могла показаться бестактной. — Извините… Должно быть есть причины… нам не встретиться… Секретность там или что-то еще… Понимаю…
— Что-то еще.
Мы смотрели друг другу в глаза. Я надеялась, что он продолжит и объяснит это «что-то еще», но он не спешил. О чем он думал, не знаю, но смотрел на меня как-то по-новому: без пренебрежения, которое время от времени демонстрировал в течение этих двух дней, без иронии, ставшей привычной в нашем общении, без подозрительности, которую я порой замечала. Он смотрел на меня по-новому: не как на простой ребус, который можно разгадать в два счета, а как на более сложную головоломку. Как на уравнение с несколькими неизвестными.
— Его нет в живых, — вдруг поделился Кирилл Андреевич.
— Погиб? Как мама? — совсем не подумав выпалила я.
— Сердечный приступ, — бросил он.
— Как жаль… — проговорила я и расстроилась. — Соболезную…
— Благодарю, — негромко проговорил он.
— Зачем вам было нужно, чтобы я вспомнила о парике?
Продолжая сидеть в своем объемном кожаном кресле, легонько постукивая костяшками длинных пальцев по левому подлокотнику, Орлов всё также смотрел на меня в упор. Молча.
— Вы левша? — вдруг спросила я.
Подумав с секунду, он коротко бросил:
— Амбидекстр.
— Это… это человек, одинаково хорошо владеющий обеими? — уточнила я, вспомнив, как в школе усердно училась писать «правильно»: не левой, а правой рукой. Чтобы не быть белой вороной среди одноклассников, ни один из которых не был левшой. Мне так хотелось хоть в чем-то быть как все, и я старалась. Старалась, прекрасно осознавая, что как все я все равно не стану. Хотя бы потому, что жила в специфических условиях: к семи годам уже имея печальный бэкграунд, я росла без обоих родителей и мало того, что семья моя была неполной, так еще и порядки в этой семье были далеки от среднестатистических.
— О чем задумалась?
— Пытаюсь понять зачем вы дирижируете моими воспоминаниями…
— И как? Успешно?
— Пока никак… Ума не приложу, зачем вам это. Решили выдрессировать обезьянку, чтобы потом выпустить на арену? Хоть намекните, на какую?
— У тебя богатое воображение… В моих планах нет выпускать тебя на арену. На какую бы то ни было…
— Правда? Интересно, почему же? Это могло бы быть… забавно…
— На арене ты будешь находиться на всеобщем обозрении… Это все равно, что принадлежать всем сразу…
Мы смотрели друг другу в глаза: он — с лёгким прищуром, я — снова в ожидании того, что он продолжит развивать свою мысль. Но он замолк и вскоре мне стало ясно, что развивать ее он не собирался.
Глава 10 Конфуз
— Вы тогда сказали: «Я решу эту проблему». Решили? — спросила я. И, заметив, что он не понимает, уточнила: — С париком, я имею в виду.
Он задумался ненадолго и медленно кивнул.
— Как?
— Обесцветил волосы.
— Зачем?
— Это нужно было для дела.
— Для создания образа?
— Да. — односложность его ответов ясно давала понять, что он не хочет развивать эту тему. Но я все же решилась спросить:
— А как часто вам приходится менять внешность?
— По необходимости… Как думаешь построить беседу с дедом? — резко перевел он тему.
— Да всё пройдет стандартно: получу очередную порцию нравоучений, выслушаю и приму к сведению. Хорошо, что это случится не сегодня. Надо будет Николая Николаевича попросить не сообщать дедушке о том, что он увидит.
— А что он увидит?
— Мое расцарапанное лицо. И дубленку, — вздохнув, объяснила я.
— Это мелочи.
— Вряд ли дедушка воспримет это именно так…
— То есть и Николай… Николаевич пляшет под твою дудку? Забавно…
— Что значит «пляшет под мою дудку»?
— Значит, и его ты прогибаешь под свои интересы. Как деда.
— Не понимаю, о чем вы толкуете…
— Всё ты понимаешь… Только, когда будешь давить на Серова, учти: если Громову не перед кем отчитываться, кроме как перед самим собой, то Николай Николаевич по долгу службы обязан доложить своему работодателю о любом подозрительном нюансе, связанным с объектом его охраны.
— К чему вы это?
— К тому, что ты собираешься предложить Серову нарушить должностную инструкцию.
— Ну почему сразу нарушить? Просто чуть-чуть от нее отойти…
— Это одно и то же.
— И потом… насколько мне известно, объект его охраны — наш дом, так что он ничем не рискует.
— Ошибаешься. Не только. В обязанности Серова входит охранять прежде всего домочадцев.
— Это всего лишь вопрос трактовки… А откуда вы знаете фамилию Николая Николаевича? Я ее не называла.
На меня посмотрели, как на несмышлёное дитя. И помолчав, ответили:
— Согласен, вопрос трактовки. Но внесу поправку: вопрос верной трактовки.
— А вы зануда, скажу я вам! Если дед узнает об этих самых «подозрительных нюансах», то вмиг посадит меня под домашний арест. А это не входит в мои планы.
— А что входит? — поинтересовался мой, ставший задумчивым собеседник.
— Не важно… Ладно… В мои планы входит жить своей жизнью, вот и всё. А с чего вы решили, что я «прогибаю» деда под свои интересы?
— Сужу по фактам… Попытка прогнуть номер раз: твоя летняя поездка за город. Вполне успешная, стоит заметить… Далее была предпринята попытка номер два: переезд в общежитие. И снова успех, Миледи!
— Вы и об этом знаете?
— Не задавай вопросов по-глупому.
— Почему по-глупому?
— Правильнее было бы спросить: «Откуда вы об этом знаете?» Тогда была бы возможность отследить источник моей информации.
— Не факт. Вряд ли бы вы им поделились.
— Верно, — плутовская усмешка озарила лицо моего дотошного визави. — Но в этот раз, полагаю, твои козни с сокрытием информации не пройдут.
— Почему?
— Делаю ставку на то, что сегодня Громов явится сюда собственной персоной.
— С чего бы это? Нет, это не входит в его планы. И потом: откуда вам знать?
— Знаком с ним много лет, значит, могу просчитать старого лиса… На пару ходов вперед, уж точно…
— Нет. Он не обещал приезжать. Всего лишь спросил: «К которому часу прислать Николая?»
— Громов никогда надолго не оставляет объект без личного контроля.
— Объект?
— Объект своего внимания. В данном случае — тебя.
— Ну знаете…
— Уже много лет он воспринимает тебя исключительно как объект опеки, девочка. Со всеми вытекающими. Для тебя это новость?
— Объект опеки… Никогда не думала об этом в подобном ключе… И потом: я уже полгода, как совершеннолетняя!
— Приму к сведению… Но для твоего деда это ровным счетом ничего не значит. Ты для него объект перманентной опеки. Была таковой, таковой и останешься.
— Нельзя ли как-то попроще?
— А что непонятно? Перманентной — значит: пожизненной. Вне зависимости от того, насколько старше и самостоятельнее ты станешь с годами. Громов — особый тип личности. Упертый. Настырный. Контролирующий всё и вся. И по большому счету — бескомпромиссный. За редким исключением. Вижу, тебе не по нраву то, что я говорю.