— Кого и куда? — прозвучало негромко. Несколько озадачено.
— Вашего Жарова. В «туннель».
— В какой туннель?
— Зеленый. Сложенный из ветвей деревь… — ответила я и осеклась на полуслове, заметив реакцию моего собеседника. На меня смотрели, как на блаженную: с грустью и полным непониманием. И, кажется, даже с жалостью.
— Понимаете… Я недавно вспомнила день, когда мама провожала меня в школу в последний раз… Тот день, когда ее не стало… Так вот… В то утро мы шли с ней через «тоннель». Это слово я узнала за несколько дней до того… Из книжки. Мы с дедушкой тогда читали про паровозик, который боялся по нему проезжать… Не важно… Отвлеклась. В общем, мы шли по узкой дорожке. Под сводом из ветвей деревьев. Они росли по обеим ее сторонам. И были так туго переплетены, что создавалось впечатление, что проходишь сквозь тоннель.
— Ясно. Дальше!
— В тот день нам с мамой там встретился старик. Он шел нам навстречу. Остановился. Посмотрел на меня… И подарил листочек.
— Какой листочек?
— Багровый такой. Резной. Я выронила его тогда. Решила подобрать. Присела и услышала звук… Будто что-то упало. Оглянулась и увидела блестящую коробочку. Это был портсигар. Тот самый, который я увидела сегодня в руках у Каменнолицего!
— Почему решила, что тот самый?
— И на том и на этом изображен орел. С ярким зеленым глазом. В траве тогда лежал точно такой же. И так же, как сегодня привлек мое внимание этим своим глазом… Блестящим таким, переливающимся на свету. Он будто подмигнул мне. И тогда, и сегодня. Это точно тот самый портсигар! Я уверена! Вот просто на сто процентов уверена! Да что там на сто — на все тысячу процентов!
— Верю, — негромко согласился со мной Кирилл Андреевич. И задумчиво потер подбородок пальцами: указательным и средним.
— Отлично! Это вы его туда послали? Я имею в виду старика. Ну, то есть переодетого Каменнолицего? А, может… — напряглась я от новой догадки, — Может тогда нам встретились именно вы⁈ А что? Это же вполне возможно! Вы любите переодеваться. Примерять разные образы… Да тот же парик, о котором я недавно вспомнила! И руки у того старика были молодыми! Ну, то есть совсем без морщин… Что скажете? Там были вы?
— Нет… — ответили мне через паузу, которой, казалось, не будет конца.
— Почему я должна вам поверить?
— Хотя бы потому, что в сентябре того года я находился за пределами страны. Уехал на следующий день после разговора с Ольгой в Парке развлечений. А разговор тот состоялся за неделю до ее гибели. Тогда, как ты рассказываешь о самом дне гибели Ольги, если я уловил суть твоих сумбурных мыслей.
— Уловили… Ну и что что находились? — встрепенулась я и выдала: — Понаходились за этими самыми пределами и вернулись на денёк, а потом снова уехали находиться за пределами! Для алиби, например!
— Разочаровываешь. — Усмехнулся Орлов, — Похоже, совсем рассорилась с логикой, — заметил он. И, вздохнув, продолжил: — Если бы это был я, то зачем мне приезжать «на денек»? Зачем рушить собственное алиби и так глупо подставляться, пересекая границу? Еще раз: где логика, Миледи?
— Вы могли бы въехать в страну под другим именем…
— Вот как? Как ты это себе представляешь?
— Как вариант. В разговоре с дедом мама как-то обмолвилась, что выедет по паспорту прикрытия… Или под прикрытием… Как-то так она выразилась… Сейчас, наверное, не смогу вспомнить дословно. Устала…
— Куда выехать? — кажется, напрягся он.
— Я не поняла. Вернее, она не сказала. Потому что меня рассекретили и прервали разговор.
— Мда… — озадаченно задумался мой визави. На пару минут комната погрузилась в тишину. — Ладно оставим это до лучших времен и «вернемся к нашим баранам». Вернее, к злополучному тоннелю. А не считаете, Миледи, что безопаснее было бы направить в тот самый тоннель третье лицо? Ну, если подумать? — вдруг выдал он, изогнув губы в коварной усмешке. И продолжил тоном, в котором четко улавливался сарказм: — Если уж задумал коварство, то лучше исполнить его руками профессионала, не так ли?
— А Жаров — профессионал?
— Точно! Именно его я и должен был задействовать в «операции»! — с иронией воскликнул мой собеседник, изобразив кавычки в воздухе на слове «операция». — Чтобы полиции легче было на меня выйти, для чего же еще? Гениально, Миледи, просто гениально! И главное — в чем же был смысл появиться мне в том самом тоннеле? Наверное, для того, чтобы просто пройти мимо вас, подарить тебе листочек и обронить улику. И улику эту ни в коем случае нельзя было уничтожать, верно? Ее обязательно требовалось сохранить, так? Для чего? А для того, чтобы свидетель ее опознал и разоблачил меня спустя годы. Разоблачил на пару с моим бедовым родственником. Так?
— Так основной свидетель был убран… — пробормотала я. И уточнила: — В тот же день. Осталась только маленькая девочка, которая и показаний толком дать не могла.
— А, ну да… Мне же, конечно, было неизвестно, что эта самая девочка может вспомнить и передать все в подробностях. Я же даже не догадывался, чья она дочь, правда? Не знал, что ей по наследству от отца передалась фотографическая память. А от матери — отличная наблюдательность. Так же, верно? А отец этой девочки, конечно же, не рассказывал мне, какая у него смышленая дочь, да как она всё подмечает и запоминает. И что способности ее нужно непременно развивать… И что он обязательно подарит ей «Монополию», чтобы развивала логическое мышление… И что он очень доволен тем, как его брюзга — тесть учит ее играть в шахматы. И как она уже обыграла его однажды — поставила детский мат, пока тот отвлекся.
— Почему брюзга? — растеряно спросила я.
— Потому что эти двое на дух друг друга не переносили. Громов считал твоего отца недостойным твоей матери. И изменил свое мнение только перед той командировкой, из которой Василий вернулся не тем, кем был раньше.
— Что значит «не тем, кем был раньше»?
— Понятия не имею. Так Ольга выразилась.
— Когда?
— Когда ты каталась на лошадке.
— В том парке развлечений?
— Да.
— И всё же, кто это мог быть? Там — в тоннеле? И зачем он за нами следил? Может выяснял, в какое время мы обычно выходим из дома?..
— Для этого не обязательно было перед вами «светиться». Достаточно было узнать школьное расписание.
— Послушайте, а ведь мама того старика узнала. Узнала, поэтому и занервничала. Не позволила мне поднять листочек… И потянула за собой. За руку…
— Узнала и занервничала… Теоретически это мог быть Жаров. Почему в гриме — без понятия… Зачем перед вами появился — тоже вопрос… Возможно, хотел взглянуть на тебя.
— Зачем?
— Трудно судить, что было тогда у него в голове… В те дни он потерял дочь и новорожденную внучку… Возможно, хотел увидеть дочь той, кого считал виновной в их смерти…
— Увидеть, чтобы что?
— Понятия не имею… Но поинтересуюсь у него. Обязательно.
— Ладно… В тот день, так и быть, это были не вы. А сейчас? Я имею в виду наше с ним пересечение в сквере. В прошлую пятницу.
— Вы патологически подозрительны, Миледи, — усмехнулся Орлов, покачав головой. — Зачем мне устраивать вам всякие пересечения? Ах да! Как же я сразу не догадался? Ты же носитель бесценной информации о своем отце! Ты ведь знаешь, что он жив и где находится, верно? Ты постоянно с ним на связи и, конечно же скрываешь это ото всех. И прежде всего — от меня, так? А я обязательно должен все выяснить! И вытрясти эту информацию именно из тебя. А из кого еще, правда? Ты же его дочь и просто обязана знать о нем всё!
— Да, обязана!
— Обязана, но вот незадача: кажется, не знаешь, да?
— Не сомневайтесь — узнаю! С вашей помощью или без нее, но всё обязательно выясню!
— Где-то я это уже слышал… Дай бог памяти… — продолжил Орлов надо мной потешаться, — Вспомнил! От твоей матери. — И вдруг резко сменил тон на серьёзный: — Только мы оба прекрасно знаем, чем это намерение для нее закончилось, правда?
— Знаем, но…
— Ну и что, что знаем, да? — прервали меня и принялись снова иронизировать. Стебаться, как сказала бы Марья: — С ее дочерью же такого никогда не случится! Она же умнее матери… Расторопнее… Наблюдательнее. И характер у нее понапористей будет, да? Решительный такой — в сотню раз решительнее, чем у матери, так? И главное — Екатерина Громова — сама прозорливость! Просчитать ситуацию для нее — раз плюнуть! Поэтому она всегда на шаг впереди своих недругов. Правда, пока не знает, кто они — эти самые недруги, но это ж мелочи, правда? Она прозорлива настолько, что готова рискнуть бездумно. В омут с головой броситься готова. Без всякой поддержки со стороны кого бы то ни было! Ведь ее не наблюдается даже от самого Громова, верно? Зато у Екатерины Васильевны есть поддержка подруги! Они, в общем-то, и знакомы-то всего ничего, и знает она о подружке только то, что та позволила ей о себе узнать, да ну и что, правда? Екатерина Васильевна просто уверена, что подружка — хорошая и никогда ее не подставит, не бросит в беде, всегда придет на помощь и вытащит из любого дерьма, так? Причем, совершенно бескорыстно. Исключительно по великой дружбе. Верно?