знаешь... Видишь, дождь идет? Это — благодать для земли!
Свет лампы, струясь через открытую дверь, отражался
в воде, подобно прозрачному занавесу, падавшей с крыши.
Предгрозовую мглу сменила ночная тьма. Порою зарево
пожара, зажженного в небе молниями, освещало исхлестан¬
ное ливнем поле и затопленную пашню.
Донья Энкарнасьон принесла блюдо с едой и буркнула:
— Прошу к столу!
Фермер указал гостю место подле себя. Все сели и при¬
нялись за ужин. Хотя у Панчо во рту давно не было ни
крошки, он чувствовал такую робость в этой обстановке,
столь отличной от той, к которой он привык, что едва при¬
касался к еде. Он только и думал о том, как бы поскорее
уйти. Но поминутно гремели раскаты грома, и дождь не
утихал.
— Ну, разыгралась непогода, не скоро уляжется,— за¬
метил дон Томас.— Придется тебе заночевать у нас.
— Только этого не хватало! — заупрямился Панчо.—
Я уже и так доставил вам беспокойство. Да и долго ли
доскакать до ранчо?
— А лошадь-то где?—с улыбкой спросил фермер.—
И потом, тут нет никакого беспокойства: под навесом у нас
стоит кровать, на ней и ляжешь.
Быть может, предложение мужа и не понравилось донье
Энкарнасьон, но она промолчала. Впрочем, во время ужи¬
на она вообще не проронила ни слова. Но морщины у нее
на лбу залегли еще глубже. Явно раздосадованный ее не¬
приветливостью, дон Томас настоял на своем:
— Нечего больше толковать: переночуешь у нас.
Панчо попал в неловкое положение и, видя, что девушки
начали убирать со стола, сказал:
— Сегодня у меня был тяжелый день. Если позволите,
я пойду спать!
— Правильно,— отозвался фермер,— я тоже устал.—
И, обращаясь к Элене, приказал: — Принеси одеяло...
Он запнулся, пытаясь вспомнить имя гостя, потом улыб¬
нулся и сказал:
— Вот ведь забавно: подумай только, я не знаю, как
тебя зовут.
91
— Панчо, папа,— вырвалось у Элены, но, заметив, что
мать и Эстер смотрят на нее, весьма удивленные такой ос¬
ведомленностью, она почувствовала, что краснеет, и убежа¬
ла за одеялом. Панчо, смущенный не менее ее, уставился
в пол. Минуту спустя он едва слышно попрощался и вышел
вслед за фермером, который со свечой и одеялом в руках
проводил его под навес, где стояла кровать, и сказал:
— До завтра, спокойной ночи.
Прежде чем снова пересечь двор, дон Томас поднял
глаза на затянутое тучами небо, а потом с беспокойством
взглянул на окно, в котором вырисовывался силуэт доньи
Энкарнасьон. За ужином она тоже смотрела тучей, а это
предвещало семейную сцену. Дон Томас немного помешкал,
чтобы дочери легли, прежде чем он вернется, потом про¬
бежал под дождем через двор и вошел в дом, решив дать
отпор жене.
Как он и опасался, донья Энкарнасьон, оставшись с ним
наедине, не стала больше сдерживать гнев:
— Послушай, Томас, ты что, с ума сошел? Зачем ты
привез этого чумного?
Возмущенный этим упреком и неуважением к гостю, он
ответил:
— Взвешивай свои слова. Почему ты так называешь
парня? Я сделал то, что должен был сделать как честный
человек.
— Случившегося уже не поправишь,— сказала она.—
Но позволь и мне в свою очередь сделать то, что нужно
для нашего общего блага.
Дон Томас испытующе посмотрел на жену. Он слиш¬
ком хорошо знал, что означают ее поджатые губы, что¬
бы не понять, что она забрала себе в голову какую-то
блажь и собирается настаивать на ней со слепым упрям¬
ством.
— Что ж ты хочешь сделать? — спросил он, не ожидая
ничего хорошего.
Донья Энкарнасьон, не колеблясь, ответила:
— Отправить отсюда девочек: отослать их в Буэнос-
Айрес к моей сестре.
— Ты опять за свое! — вспылил муж.— До каких пор
это будет продолжаться?
— Я забочусь о своих дочерях. Я не хочу, чтобы они
заболели и умерли. Если они останутся здесь, я буду так
волноваться, что моя жизнь превратится в ад.
92
При упоминании о смерти дон Томас содрогнулся. Он
понимал, что жена хочет возложить на него тяжкую ответ¬
ственность за возможное несчастье и что при такой поста¬
новке вопроса он будет обезоружен.
— Не говори глупостей, пойдем-ка лучше спать,— про¬
ворчал он.— Все уладится.
Он разделся и лег, чтобы кончить этот неприятный раз¬
говор. Жена тоже заняла свое место на супружеской кро¬
вати. Теперь она переменила тактику: уже не говорила,
а плакала. Этот непрекращающийся монотонный плач дей¬
ствовал на нервы дону Томасу.
— Перестань, ради бога! — взмолился он, чувствуя, что
слезы скорее, чем жалобы, сломят его сопротивление.— Ес¬
ли ты настаиваешь на том, чтобы они уехали, пусть уез¬
жают! Только замолчи, пожалуйста, замолчи! Они поедут
к твоей сестре, раз ты так этого хочешь!
Она сразу успокоилась и скоро уснула. Дон Томас, на¬
против, не мог сомкнуть глаз, жалея, что согласился на
отъезд дочерей. Он сознавал, что ему, крестьянину, не
следовало жениться на дочери богатея. Это была ошибка,
и он расплачивался за нее с тех пор, как его свояченица
уговорила их приехать в Буэнос-Айрес, где, по ее словам,
они могли нажить состояние. Он, землепашец, стал тор¬
говцем в незнакомом городе. У Энкарнасьон появились но¬
вые привычки и новые потребности. Наконец ему опосты¬
лели прилавок и товары, и он предоставил жене выбирать:
либо они обоснуются на ферме, либо вернутся в Испанию.
Быть может, он немного поздно проявил характер. Ему
лишь наполовину удалось одержать победу. Энкарнасьон
была упряма. Она, правда, последовала за ним, но отнюдь
не отказалась от мысли устроить дочерей в городе; этого
требовало ее честолюбие, которое передалось Эстер. И вот
она добилась своего, вырвав наконец у него согласие на
отъезд дочерей. Он любил обеих, но особенно больно ему
было расставаться с Эленой. Она пошла в него, тогда как
Эстер была вылитая мать.
В этих невеселых думах дон Томас провел всю ночь.
Когда сквозь пелену дождя в комнату проник дневной
свет, он встал, оделся и разжег огонь в очаге, чтобы при¬
готовить завтрак. Потом покормил кур — эту обязанность
Элены в тот день он взял на себя, потому что все еще шел
дождь и во дворе было грязно. Вдруг он вспомнил о го¬
сте и направился к навесу поболтать с ним, чтобы немного
93
рассеяться. Но Панчо там уже не было, а на постели лежа¬
ло аккуратно сложенное одеяло.
«Парень тайком удрал домой», — догадался дон Томас,
и его осунувшееся от бессонной ночи лицо осветилось мяг¬
кой, понимающей улыбкой.
V
За какой-нибудь месяц на равнине не осталось и следов
засухи. Развеянные ветром семена погибших трав и еще
живые корни зачахших пустили новые ростки, и степь опять
зазеленела. Река снова стала широкой и полноводной. Ске¬
леты, как вехи, обозначавшие путь издыхавшего от бескор¬
мицы и жажды скота, который перегоняли в другие края,
скрылись под буйно разросшимся бурьяном. Все живое
плодилось под ласковым солнцем, и в небе опять проноси¬
лись птицы, нарушая своим пением мрачное безмолвие.
Тарантас трясся по изрытой колдобинами дороге. Дон
Томас, снедаемый тревогой, почти не обращал внимания
на зверье и на покрывавшую поле густую раститель¬
ность. Подъезжая к бывшей почтовой станции, он еще из¬
дали заметил, что табун выпущен из корраля и нестрено-