что тот стоит в дверях барака и оживленно беседует с ка¬
кой-то женщиной и гаучо. Женщина, счастливая и взвол¬
нованная, побежала ему навстречу, и он узнал в ней Кло¬
тильду.
— Панчо! Сеферино приехал! — крикнула она.
В самом деле, франтоватый гаучо с блестящей цепочкой
и украшенным монетами поясом был Сеферино. Хотя но¬
венькое, с иголочки платье изменило его внешность, нель¬
зя было не узнать его веселый, порой насмешливый взгляд.
— Где это ты выкопал такую колымагу? — спросил он
насмешливо.— Ты что, заделался фермером или в кучеры
метишь?
Это балагурство не вязалось с серьезностью Панчо, еще
взволнованного воспоминанием о Марселине. Поведение
Сеферино, который, потеряв мать, держался так, будто
ничего не случилось, задело его за живое, как тяжкое
оскорбление. Он пропустил шутку мимо ушей и сказал, об¬
ращаясь к отцу:
— Можно ехать, если хотите.
— Едем, — ответил дон Ахенор, и, не желая отпускать
от себя Сеферино, предложил ему:—Поедем в ранчо. Что
тебе делать в селении?..
— Ладно, поеду,— отозвался тот.
Сиявшие счастьем глаза Клотильды затуманились тре¬
вогой.
— Как, ты уже покидаешь меня?
Сеферино беззаботно и весело рассмеялся и игриво ска¬
зал:
— Что ты, моя милая... Я больше тебя не покину. Сту¬
пай спокойно домой и жди меня к вечеру. Мне столько
нужно тебе рассказать, что ты у меня всю ночь глаз не
сомкнешь.
Смущенная выходкой Сеферино, Клотильда потупилась,
но, украдкой взглянув на дона Ахенора, заметила его лу¬
101
кавую улыбку и ответила на нее нервным смешком. Потом,
уже отойдя, крикнула:
— До скорого свиданья!.. Помни, я тебя жду!
С помощью Панчо и Сеферино дон Ахенор, еще слабый
после болезни, влез в тарантас. Панчо подобрал вожжи и,
пока Сеферино ходил за своей лошадью, выехал из селе¬
ния и поехал по направлению к ранчо. Вскоре их догнал
Сеферино на той же лошади, на которой когда-то ночью он
отправился сопровождать гурт. Но теперь на ней была но¬
вая богатая сбруя, под стать обновкам, в которых щеголял
сам Сеферино. Он придержал скакуна и поехал рядом с
тарантасом, весело болтая с доном Ахенором. Время от вре¬
мени он устремлял взгляд вперед или озирался по сторо¬
нам и говорил:
— Ничего не изменилось. Все как было, так и оста¬
лось.
— Конечно,— отвечал старик.— Да и к чему меняться
нашим местам?.. Лучше все равно не будет...
Панчо говорил только тогда, когда его о чем-нибудь
спрашивали. Болтовня отца и Сеферино не мешала ему
думать о своем. Наконец приехали. В молчании огляделись
вокруг. Даже Сеферино перестал балагурить. Он спешился
и медленно вошел в ранчо. И, казалось, только здесь по¬
няв, что ему уже никогда больше не суждено увидеть мать,
тихо проговорил:
— Бедная старуха.
— Хорошая была женщина,— отозвался крестный, во¬
шедший следом за ним.
— Что поделаешь,— вздохнул Сеферино,— все там бу¬
дем.
Они с минуту постояли молча, серьезные и сосредото¬
ченные, потом вышли; перед ними расстилалось освещен¬
ное солнцем поле. Яркий свет и вид зеленого выгона рас¬
сеяли печаль, затуманившую их глаза. Интерес к живому
вытеснял воспоминание об умершей. Дон Ахенор, поддав¬
шись старому пристрастию, подошел к корралю посмотреть
на табун. Сеферино, расседлав лошадь и пустив ее пастись,
присоединился к нему. Они принялись с увлечением обсуж¬
дать состояние и стати животных и забыли обо всем на
свете.
Панчо меж тем стряпал обед из продуктов, которыми
снабдил его дон Томас. Как только все было готово, он
позвал отца и Сеферино. Они с аппетитом поели, не пре¬
102
рывая оживленного разговора, потом отыскали местечко в
тени и, позевывая, стали наблюдать оттуда за Панчо, кото¬
рый, позвав свистом свою лошадь, оседлал ее, привязал
к упряжке и поехал отвозить тарантас.
Когда он приехал на ферму, дон Томас вскапывал ого¬
род. Завидев его, фермер, тяжело дышавший от устало¬
сти и жары, оторвался от работы.
— Я думал, вы отдыхаете после обеда,— сказал Панчо.
— Много спать — добра не видать,— изрек дон Томас,
отирая пот с лица, и весело добавил:—Ты вот тоже не
лег вздремнуть, хоть и знал, что тарантас мне не к спеху.
Панчо сравнил поведение фермера с поведением отца
и Сеферино. Они по-разному смотрели на жизнь, а потому
по-разному поступали.
— Послушай,— сказал дон Томас,— хочешь я дам тебе
семян латука? Посадишь у себя...
— Зачем? Наши только посмеются надо мной, а есть
его не станут. Для них это — такая же трава, как и вся¬
кая другая.
Он замолчал, вспомнив, как донья Энкарнасьон подала
однажды на завтрак полную салатницу латука. Тогда он
впервые попробовал его, чтобы хозяйка не сочла его не¬
вежей. По своим привычкам и нравам, по самому укладу
жизни обитатели почтовой станции и фермы принадлежали
к двум разным мирам. Поступки дона Томаса внушали
Панчо уважение, и он не мог согласиться с мнением, ко¬
торое высказывал о нем отец. Но вместе с тем он призна¬
вал, что на почтовой станции жизнь была все же проще
и вольнее. Она и осталась бы такой, как была, если бы
железная дорога не переворошила все в этих местах, где
столько лет царил ненарушимый покой.
Вернув тарантас, Панчо поехал домой. Лошадь, не чуя
поводьев, шла шагом. Пашня осталась позади, и кругом
опять раскинулось нетронутое поле, поросшее бурьяном.
Когда он приехал в ранчо, отец и Сеферино спали крепким
сном. Панчо решил поохотиться и, взяв карабин, скрылся
в зарослях ичо. Вернулся он в сумерки Сеферино и отец
пили мате. Панчо присоединился к ним. Сеферино отыскал
гитару, которую Марселина спрятала после его отъезда, и
время от времени, отложив бомбилью, пощипывал струны.
Это раздражало Панчо. Но когда бренчание вылилось в ме¬
лодию, он был поражен. Музыка была исполнена затаен¬
ной грусти. В ее размеренных меланхолических звуках слы-
103
шалея плач — по-мужски сдержанный плач без слез, раз¬
ливавший печаль в медленно надвигавшихся сумерках, слы¬
шались дыхание дикой равнины, и шепот ветра в зарослях
ичо, и глубокая тоска по бескрайным просторам. Казалось,
это поют не струны, а голоса каких-то бесплотных существ,
изливающих свою скорбь. Дон Ахенор слушал игру Сефе-
рино с тем же напряженным вниманием, с каким когда-то
в дозорах ловил невнятные шорохи, этот загадочный язык
пустыни.
В воздухе еще звучал последний аккорд, когда старый
солдат воскликнул, не в силах больше сдержать волнение:
— Кто тебя научил так играть?
Сеферино с минуту сидел молча, с отсутствующим
взглядом, потом, словно очнувшись от забытья, тихо от¬
ветил:
— Дороги, крестный... И одиночество.
Спустя некоторое время Сеферино, видя, что дом при¬
шел в запустение, а Панчо вынужден возиться со стряп¬
ней, сказал:
— Нам нужна женщина.
— Это верно,— согласился дон Ахенор.
Так как Панчо промолчал, Сеферино предложил, обра¬
щаясь к крестному:
— А если я поговорю с Клотильдой, чтобы она пе¬
ребралась к нам? Что вы на это скажете, старина?
— Что ж, поговори, — разрешил тот.
После одной из своих обычных отлучек Сеферино вер¬
нулся с Клотильдой. Дон Ахенор поставил свою кровать
возле койки сына и уступил им комнату. В несколько дней