Трофимов постарался отогнать от себя неприятные мысли, переключился на другое: «Надо устроить большую приборку, привести корабль в полный порядок. Если Зайцева отстранят, наверняка явится начальство. Пусть видят: Зайцева нет, а служба идет. Под руководством помощника, который тоже не лыком шит. Службу знает. Был и снова может стать неплохим командиром корабля. Кто может поспорить? Максимов? Так его уже нет. Почил во бозе…»
И вдруг мысль породила тревогу: «А если меня вызовут, что да как? Еще за чужие грехи потребуют ответ держать…»
Глава седьмая
Был третий час ночи. Зайцев вздрогнул, почувствовав чье-то прикосновение, открыл глаза и не сразу понял, где он и что происходит. Маленький круглолицый мичман склонился над ним:
— Товарищ командир! Там ваш тральщик пришел.
— Какой еще тральщик?
— Тральщик из вашего дивизиона. Будто бы комдива спасли…
— Максимова?
— Так точно!
— Да неужели?
Зайцев дружески обнял мичмана, тряс его за руку, потом с торжествующим видом сел на диван и никак не мог поверить в это известие.
— Так, значит, действительно спасли?
— Спасли, спасли, — подтвердил мичман.
— Где же он?
— Там, на корабле… Сейчас увидите…
— Вот здорово! Я быстренько…
Вскочив с койки, он поспешно оделся и через несколько минут шагал в темноте вдоль пирса. Мела пурга, снег слепил глаза и забивался за воротник, ноги то и дело сползали с деревянных мостков, и он тонул по колено в снегу, цепляясь за канат, поднимался и шел дальше.
Он забыл о неприятном разговоре с командиром базы, об оскорбленных чувствах — обо всем решительно забыл. Он был во власти одного радостного чувства: Миша спасен, вернулся с того света…
Тральщик, к которому подошел Зайцев, был похож на громадину льда, отколовшуюся где-то на полюсе и приплывшую сюда нежданно-негаданно. Войдя в каюту, Зайцев обомлел: Максимов лежал на койке с желтым пергаментным лицом и темными кругами вокруг глаз, потерявший прежний облик, совершенно неузнаваемый…
Вокруг стояли и сидели офицеры. Зайцев осторожно подошел и взял его за руку, ощутив жар. Он не знал, что сказать, и держал его руку в своей, пока Максимов сам не произнес:
— Молодцы! Спасибо за транспорты!
Голос его звучал, на удивление, твердо. Зайцев ощутил крепкое пожатие. Он никогда не ожидал услышать эти слова от человека, только что пережившего такую страшную трагедию…
— Совсем не молодцы. Прошляпили лодку. Можно было ей дать жару…
— Да, ты прав. Это досадно, не могу себе простить… — с огорчением медленно проговорил Максимов. — Мой акустик поймал шумы винтов, но не успел доложить. Значит, поздно ее обнаружили и поделом наказаны. А вы тут ни при чем…
Зайцев не ожидал такого признания и смущенно отвел глаза в сторону.
— Виноваты все… Теперь уже поздно каяться… Как ты?
— Поплавали малость, потом заметили плашкоуты с огоньками, подгребли к ним, а там скоро и наши подоспели, уцелевших подняли на борт. Погибли многие… Ну а мне ничего не сталось. Согреться надо, и пройдет…
К Максимову подошел фельдшер и протянул таблетки:
— Примите лекарство, товарищ комдив, и рекомендую заснуть…
— Да, да, выспись, отдохни. Будет время, наговоримся, — сказал Зайцев и вместе со всеми остальными офицерами вышел из каюты.
Через несколько дней Максимов сидел в кабинете командира базы и убеждал его:
— Нельзя было капитана третьего ранга Зайцева обвинять в трусости. Он — боевой офицер, недавно участвовал в проводке кораблей из Америки, и такого с ним не случалось. Быть может, если подходить формально, получается — виноват…
— Не формально, а по закону, — вставил Назаров. — Согласно уставу наступление есть лучшее средство обороны.
— Ну что ж! — упорствовал Максимов. — Закон тоже можно толковать по-разному. Я много думал, и для меня эта история предстает в несколько ином свете. Зайцев увидел гибель нашего корабля. Решил, что здесь минное поле, и вместо преследования немецких лодок, атаки их глубинными бомбами решил спасать транспорты. Это ему казалось главным. Стало быть, он не совсем правильно оценил обстановку. Ошибка всегда ошибка, а трусость нечто другое.