Моряки расходились. Только Трофимов сидел, нервно пожимая плечами, словно воротник давил ему шею, и чего-то ждал.
— С вами можно поговорить? — обратился он к Зайцеву.
Было ясно: сейчас предстоит нелегкое объяснение.
— Слушаю вас.
Трофимов нервно потирал руки.
— Товарищ командир! Вы меня обидели… Нет, не то слово…
Зайцев насторожился.
— Я вас не понимаю.
— Почему Анисимов, а не я? Меньше опыт, что ли?! Я тут всю войну у людей на глазах… Вы меня знаете!
«В том-то и дело, что знаю», — подумал Зайцев.
— Беда с каждым может случиться, — плаксиво продолжал Трофимов. — Если бы не смыло матроса, я мог бы сегодня командовать кораблем, а вы могли у меня оказаться в подчинении.
— Возможно. Только какие у вас претензии?
— Сегодня вы открыто выразили мне недоверие.
— Да, не-до-ве-рил, — по слогам произнес Зайцев.
Трофимов понял, что ему не уговорить командира. Встав и круто повернувшись, он направился к выходу.
Максимов и Зайцев стояли на пирсе, сделанном матросами на скорую руку из досок, брошенных прямо на лед. С непривычки трудно дышалось густым морозным воздухом. Офицеры смотрели, как по крутому трапу шагали люди, неся на спине ящики с боеприпасами и мешки с продовольствием. Длинной цепочкой тянулись матросы один за другим, сгибаясь под тяжестью груза. Проходя мимо, они бросали усталый, добрый взгляд в сторону двух офицеров — двух друзей, точно хотели сказать: «Не волнуйтесь, все будет хорошо!..»
…Двое саней чернели на снегу, предельно нагруженные ящиками, мешками, укрытые твердым, промерзшим брезентом, со всех сторон принайтованные заиндевевшим манильским тросом. Рядом с санями выстроились моряки, смотрели на корабль, возвышающийся над льдами, на плотную фигуру Зайцева, произносившего последние напутственные слова, на Анисимова, такого же, как все они, в валенках, ватных брюках, зеленой канадке и огромных меховых рукавицах. У Анисимова был спокойный и безмятежный вид, точно ему поручалось самое обыкновенное дело, какое приходилось выполнять десятки раз.
Зайцев говорил с перерывами: от сильного мороза перехватывало дыхание. Он замолчал, и в его руках взметнулся бело-голубой флаг.
— Под этим флагом, товарищи, мы прошли с вами не одну сотню миль! Он развевался над нами в минуты боя. И сейчас вы пойдете с ним, потому что он частица нашего корабля. Надеюсь, вы донесете его до Мыса Желания, и когда-нибудь он станет настоящей боевой реликвией, сохранится в музее, люди будут смотреть на него и с уважением вспоминать вас.
В морозном воздухе прозвучала команда:
— По местам!
Матросы бежали каждый к своим саням, оставляя в снегу глубокие следы.
ВСПЛЫТЬ НА ПОЛЮСЕ!
1
Снег кружил вихрями. Свет редких фонарей с трудом пробивался сквозь плотную завесу, и различить что-нибудь было трудно даже на близком расстоянии. Погода все время менялась: то было морозно, а то снежный наст размягчался под ногами.
На заливе на разные голоса гудели сигнальные буи. Их тревожные звуки настораживали, заставляя думать о людях, застигнутых сейчас, быть может, в штормовом, незатихающем море…
С причала катера и посыльные суда уходили в отдаленные базы, в том числе и в базу атомных подводных кораблей.
Контр-адмирал Максимов торопился, хотя, казалось бы, придет раньше или позже — никому нет дела. Сам себе хозяин. Но так уж повелось: где бы ни был, он всегда спешил вернуться к себе на базу. Хоть и нет повода для тревоги, а все же спокойней, когда хозяйство у тебя перед глазами…
Издалека он услышал разноголосый шум и удивился: обычно пассажиры вовремя уходили на катерах и только какой-нибудь запоздавший офицер просил разрешения воспользоваться оказией.
Невысокий парень в тулупе и ушанке — старшина катера вынырнул из кубрика и вытянулся перед Максимовым.
— Не дают «добро», товарищ адмирал. Женщины с детишками, наверное, с утра маются, — прибавил он, понизив голос.
Максимов зашел к дежурному по рейду, и, когда он снова появился на причале, «добро» было уже получено.
— Товарищи! — крикнул старшина, подняв руку, но вряд ли кто-нибудь заметил в темноте его жест. — Катер идет в Энскую. Женщины с детьми в Энскую есть?
На катере включили прожектор. Широкий луч выхватил из темноты толпу людей, ожидавших оказии.
Перед Максимовым, стоявшим у трапа, выросла фигура офицера, на погонах которого блестели две маленькие звездочки. Отдав честь, он сказал смущенно: